Адепт (СИ), стр. 56

Потом начинало смеркаться; утреннее, холодное, влажное марево садилось на двор, росой оседало на сухой траве, и некромант, с трудом поднимаясь на ноги с сильнейшими головными болями, наскоро одевался, перехватывал на ходу что-нибудь съедобное и снова пропадал. А Давен начинал тосковать, но не спускался вниз, не решался мешать тому, кто не спал ради него — все в который раз пытался усовершенствовать свою магию, найти в древнейших свитках то, что было забыто, но результат… результата не было. А время шло, и до военного сбора оставалось не более пяти дней.

Близилось утро… Кромешная ночная тьма развеивалась, небо медленно серело, а в комнате все четче и четче вырисовывались детали настенной гравюры, изображающей танцующих скелетов — этакая специфическая декорация казалось было уютной и вполне обыкновенной с первого взгляда комнатки.

Давен закрыл глаза, рукой нашарил пустующее место в надежде обнаружить там своего наставника, что мирно спал и был рядом, но коснулся лишь смятой простыни и тяжело раздосадованно вздохнул. Тишина. Холод. Одиночество в предрассветных сумерках.

С момента резни в Вальдэгоре прошло больше месяца, между ними в кои-то веки образовалась прочная, нерушимая связь, понимание с полуслова, доверие, а теперь их разлучала война, которая — Боги! — еще не началась, а уже причиняла боль. И парень позабыл вдруг все колкие, злые слова, манию ходить налево и беспорядочно сношаться с каждым встречным-поперечным третьесортным колдунишкой, да еще и при том, что Хантор прекрасно знал об этом, но молчал — любил его до безумия, до покалывания в кончиках пальцев. Время шло, резня постепенно теряла ту детальность и отчетливость, которой стояла в сознании первое время, и некромант почти свел шрамы с тела своего адепта. Почти. Потому что рубцы на тощем животе все еще напоминали о руках элитного отряда южан.

«Сегодня дольше прежнего», — раздосадованно отметил про себя парень и обнял скомканное одеяло. В комнате становилось все светлее, но солнце не обещало показываться сегодня — тучи еще с вечера плотно заволокли небо и все никак не рассеивались. Пасмурный свет был безжизненным и пустым.

Нежно-голубые глаза Давена одержимо всматривались в дверь, искренне надеясь увидеть, как она распахнется, но дверь была неподвижна. Напряженный слух различал и шорох мышей, и скрип деревьев за окном, и даже шелест невесомых занавесок, но только не легкую поступь. Он не сомкнул глаз за всю ночь, что и начало под утро давать знать о себе.

Он задремал. Задремал беспокойно, чутко, настороженно, и сквозь сон все нашаривал рукой место рядом, даже сейчас не забывая о том, что его господин работает больше прежнего. «А не случилось ли что?» — пронеслась страшная мысль, но сон властно подмял под себя и решительно не желал отпускать.

И оказался бессилен, когда слух все-таки различил ту до боли знакомую, легкую, кошачью поступь. Давен подскочил в постели, одержимо вслушиваясь в звуки, разносящиеся по коридору, уже было думал, что ему показалось, но вновь услышал стук и отбросил с себя одеяло. Дверь совсем тихо скрипнула. Его господин, непременно просидевший в воде как минимум с полчаса в попытках отмыться от крови и избавиться от запаха мертвечины, медленно брел через комнату, с трудом фокусируя зрение на чем-то определенном.

— Ждал? — устало спросил Хантор, раздеваясь на ходу и аккуратно сворачивая одежду, — не стоило. Я думал, не выйду сегодня оттуда.

— Ты вымотался, — Давен поднялся с кровати и прильнул к широкой груди чародея, что с трудом уже держался на ногах. — Отдохни хоть день, отоспись, какой смысл в работе, когда голова толком не соображает?

— Этот день может обойтись мне слишком дорого, — снисходительно ответил некромант, поглаживая руками спину и поясницу адепта, — на том свете высплюсь.

Парень раздраженно фыркнул, однако руки наставника все-таки перехватил и перевел на свои бедра, так, как любил, а потом настойчиво вытянул из светлых, почти белых влажных волос металлическую шпильку и запутался пальцами в шелковистых, приятно пахнущих чистотой прядях.

— Отдохни, Хантор, ты пашешь как проклятый со своими трупами, — выдохнул Давен в губы чародея, подманивая ближе к себе, — если на то пошло… займись мной.

— К черту сон, — натянуто усмехнулся некромант, но тут же посерьезнел, хотя его усталость никуда не делась — все так же стояла в красивых, светлых глазах.

Ждать и секунды он больше не мог, грубо притянул парня вплотную, вжимая колено в пах, и впился в манящие, горячие, полураскрытые губы, уже влажно блестевшие в предрассветных сумерках. Под полувздох-полувсхлип нетерпеливо запустил руки под легкую рубашку, обжигая прохладную мягкую кожу горячими пальцами, а его адепт лишь сильнее бросился в его объятия, увереннее отвечая на глубокий, долгий, горячий поцелуй, лишающий последнего кислорода в легких.

Скомканная, разбросанная вокруг кровати исполинских размеров одежда Давена была лишь частью хаоса, оживившего доселе тихую и спокойную комнату, ибо влажные звуки глубоких одержимых поцелуев и сдавленного, нетерпеливого стона адепта на тишину далеко не походили.

Парень отдался весь, без остатка, без единой мысли и теперь, чувствуя тяжесть тела Хантора, его горячие губы, терзающие нежную кожу и обжигающее дыхание, безвольно лежал под наставником с прочно зажатыми над головой руками — лишь выгибался навстречу, податливо подставляя на мучительные терзания тело и блаженно прикрывая глаза каждый раз, когда его наставник, этот неисправимый идеалист, перфекционист, образец для подражания, так невыразимо пошло исследовал каждый миллиметр кожи, блуждал горячими губами по его животу и поглаживал просящую внимания напряженную плоть. Серые холодные сумерки не лишали удовольствия видеть рельефное худощавое тело с разметавшимися по плечам и спине влажными белыми волосами, отнюдь не запрещали видеть и тихо усмехаться тому, как сильно натягивалась ткань мягких брюк некроманта. Однако одна мысль настораживала — Хантор был чертовски медлителен, настойчиво пытал, доводя до исступления, до весьма ощутимой боли в паху и неприятного потягивания внизу живота, где давно уже все тысячу раз связалось в прочный узел.

— Возьми уже меня, — проскулил Давен, закидывая стройные ноги на поясницу некроманта, — да что с тобой, Вулф?

— Я чертовски боюсь, — выдохнул Хантор в раскрытые истерзанные губы и не удержался, чтобы в очередной раз не прикусить их, — от одной мысли о том, что ты можешь пострадать… я боюсь… понимаешь? Ты можешь погибнуть… Я буду винить лишь себя, — тяжелый вздох, вызванный тонкими умелыми пальцами, нетерпеливо надавившими на вход в такое раскаленное, пышущее молодостью и силой тело, был одержимо пойман горячими губами, буквально выпит. — Я хочу запомнить тебя, досконально прочувствовать, ощутить каждый миллиметр… Всего…

Парень зажмурился, сильнее надавил скрещенными ногами на поясницу наставника, пытаясь пересилить почти забытое ощущение заполненности, а сознание почти уже оборвалось, окончательно ушло в тяжелую мглу, и только желание не покидало тело — все настойчивее требовало горячих пальцев и умелых губ, всего его — беловолосого некроманта с чарующим ароматом.

И чародей ждать не заставил. Вошел медленно, постепенно, не разрывая поцелуя, а после — сдался. Поддался желанию, безумной похоти и сорвался на тот темп, которого так требовал организм. А дальше — безумие. Совершенное безумие с громкими вскриками, протяжными стонами и болезненными всхлипами, что каждый раз настойчиво глушились очередным глубоким поцелуем, лишающим воздуха. Невыносимый жар тела, сводящая с ума близость и мутный, потемневший взгляд, пронзающий, как пылающая стрела, и отзывающийся крупной дрожью и податливым вскидыванием бедер навстречу.

И — что-то похожее на удар.

Нечто такое, что в очередной раз выбило землю из-под ног, настойчиво заставило что есть сил зажмуриться и прокричать в полный голос, содрогаясь от нахлынувшей волны оргазма. И карты вскрывались. Терпеливый Хантор отдавал протяжный хриплый стон шее Давена, а сам парень одержимо впивался пальцами в широкие плечи наставника, да так, что костяшки пальцев белели, а на коже на утро оставались темные следы.