Адепт (СИ), стр. 52

Мысли своего адепта чародей больше не читал. Слышал лишь те, что звучали особенно громко, но лезть в голову Аскеля больше не хотел. Блэйк знал о нем все.

Только в душе его разобраться так толком и не смог.

***

Аскель проснулся среди ночи, вскочил в постели, широко раскрыв глаза, но пожар в Старых Затонах был лишь сном. Очередным кошмаром, который цепко держал в другой реальности и никак не хотел отпускать из холодных крепких объятий.

Было совсем тихо, только огонь потрескивал в печушке. Непроглядную тьму разбавлял мягкий рыжеватый свет живого пламени и нежные лунные лучи, что пробились сквозь мутное стекло и упали на прогнивший пол. Было тепло. Тепло и по-домашнему уютно, но от этого ощущения сердце болезненно сжималось, а душа украдкой утирала слезы — ведь там, дома, где он родился, так же тихо, тепло и спокойно. Не хватало только запаха парного молока и свежевыпеченного горячего хлеба. Аскель вспомнил те вечера в Старых Затонах, хотя в последнее время отчаянно пытался похоронить в себе эти приятные ночи.

— … Не спишь, сынок? — прозвучал хриплый голос слепой старухи. — Так заведено, никто не спит сегодня. Что это, спрашиваешь? Это, сынок, призраки мчатся по небу и воют так, что собака нос не кажет и дрожит, как лист осиновый. А ты не дрожи, потому что нечего шугаться — дома завсегда покойнее, чем на дворе.

— Так это, бабушка, настоящие духи? Всамделишные?

— Самые всамделишные! Но они только пугают. Ты подумай, зачем им такой малец, как ты? Разве усидишь на их костлявой кобыле, разве удержишь в худой ручонке тяжелый меч? Ты спи, сынок, спи. С петухами совсем тихо станет…

«И ведь стихло», — вспомнил Аскель. В ту ночь и вправду стихло, а утром узнали, что его старший брат пропал. Была весна, та же пора, что и сейчас, снег только начал сходить. И лишь через шесть дней на болоте нашли его вещи, а тело… тело исчезло. Исчезло так же, как и все, что попадало в болота. Был человек и сгинул. Ушел в небо. С призрачными всадниками.

Блэйк пропал. Даже не забрал плащ и пропал, а постель уже остыла. Аскель снова тяжело вздохнул: наставника что-то тревожило; Блэйк опять замолчал, за весь вечер и слова не проронил и все листал тяжелую книгу с чрезвычайно скучающим видом, а потом нашел колоду карт. Нашел и принялся раскладывать ровные ряды на грубой, шершавой поверхности стола, переворачивал одну карту за другой и мрачнел, как грозовая туча; смотрел на страницы, потом на расклад и снова на текст — мрачнел еще сильнее и качал головой. Потом выругался, сгреб колоду в руки и сжег. Сжег с совершенно холодным и озлобленным видом, как показалось юноше, что-то тихо прошептал, а карты уже сгорели.

Потом молча подошел к столу и задул лучину, с отстраненным видом стянул сапоги, бросил на пол камзол и завалился в кровать, а та истошно заскрипела под тяжестью тела. Аскель уже спал.

Юноша вышел из лачуги и сразу заметил с холма своего господина, что сидел на краю полуразрушенного пирса. И лошадь — большую черную лошадь, которая стояла в воде совсем рядом с чародеем.

Он спустился вниз, направился к наставнику, а ноги вязли в сыпучем сером песке, и холодный влажный воздух настойчиво отгонял сонливость, наполнял легкие и прояснял ум. Полная луна величаво сияла в черном высоком небе, звезды горели ослепительно ярко, и абсолютно неподвижная вода отражала их в своем черном непроглядном омуте. И Аскель понял, что никогда не видел ничего печальнее… Что этот полуразрушенный пирс, ночная кобыла, бродившая в воде, одинокий наставник и луна, отражающаяся в море, выглядят столь тоскливо, что хочется выть от отчаяния.

А море тихонько шептало черными водами, и лошадь стояла в нем, понурив голову. Спутанная грива, в которой белел ракушечник, накрывала крепкую шею, водоросли змеями прилипали к спине, а капли воды все падали, падали… И водная гладь нарушалась.

Аскель подошел молча, со скрипом прошел по доскам и опустился рядом с наставником, который будто и не замечал его — только смотрел на отражение луны полуночными глазами.

— Господин?

— Знаешь, Аскель, это чертовски несправедливо, — отстраненно проговорил Блэйк, пропустив мимо ушей обращение. — Келпи*** не должны жить в море.

Лошадь тихо фыркнула, услышав свое имя, подняла голову в сторону Аскеля и Блэйка, но, удостоверившись, что они явно не желают ее смерти, снова склонилась к черной воде, в которой танцевали отражения звезд.

— Ее, ту, что осталась одна в этом мире, прогнали из тихой заводи, прогнали со злобой, с животным страхом, занявшим сердце, а она страдает. Аскель, посмотри, как она страдает, и запомни ее глаза. А когда станет так, что не захочется жить, вспомни их и пойми, что жизнь, оказывается, не так уж плоха.

По морской глади пронесся тихий неразборчивый шепот, пронесся и тут же стих, и Келпи печально взвизгнула, тряхнула гривой, но легче не стало. В больших влажных глазах стояли слезы.

— И потом эти сволочи говорят, что на Седом появилось чудовище. А она напугана, загнана, лишена дома и потому бросается на всех и тянет в черный омут. Такая же, как я. Такие же убитые глаза.

Аскель слушал и боялся лишний раз вздохнуть, потому что чувствовал, знал, что его наставнику сейчас невыразимо одиноко и тоскливо. Знал и был рядом. Потому что того хотел Блэйк.

— Она стара, Аскель, слишком стара для обычной лошади и потому так печальна. Ей легче было бы давным-давно умереть и прекратить эти муки и бесконечные гонения, вздохнуть уже с облегчением, исчезнуть туда, где ее ждут лишь тихие речные заводи, заросли камыша и спокойные воды. Но ее век долог. И потому она страдает.

Чародей глубоко вздохнул и опустил полуночный взгляд в черную бездну, как тогда, во сне, где ему было девятнадцать, где были холодные камни и грохот морского прибоя. Но сейчас он был не один, его Аскель был рядом и делал то, чего Блэйк хотел больше всего — молчал, слушал и, кажется, понимал.

— Тот, чей век долог, обречен на страдания. Он мечется из одной заводи в другую, ходит по песчаному берегу в штиль, а тогда, когда бушует шторм, принимает удар на себя, потому что обречен страдать в одиночку, потому что пережил всех тех, кого знал и, быть может, любил. И знаешь, что забавно? Мне кажется, что я нашел себя. Прямо сейчас, когда луна отражается в воде, а ночная кобыла бродит в море, я нашел себя. Я все понял. Понял, чего хочу. Подумать только, — выдохнул он и криво усмехнулся тонкими губами на свой манер, — добрался до истины в сто семь лет… Кто знает, сколько бы еще времени прошло, если бы ты не оказался сейчас здесь, рядом? Тебе холодно?

Аскель молча кивнул головой и встретился с холодным полуночным взглядом. Но не вздрогнул, потому что наконец понял его и все то, что он говорил. Блэйк придвинулся ближе, обнял своего адепта за плечи, и тот почувствовал тепло. Человеческое тепло. Его дыхание. Руки. Аромат волос.

А потом они потеряли счет времени, но до рассвета было еще далеко. Ночная кобыла бродила в неподвижной воде, тихо фырчала и лишь изредка украдкой роняла прозрачные слезы в море. И от этого оно становилось лишь более соленым. Луна и звезды все так же отражались в Седом, чьи темные воды тихо шептались, а иногда слышался тяжелый горький вздох, эхом проносившийся по глади, но печальнее от этого не становилось. Потому что на душе стало спокойно.

Они поднялись с пирса и замерзшие поплелись в перекошенную лачугу, где горело живое веселое пламя, грусть которому была чужда, и ноги все так же вязли в песке. Подрагивая от холода, кое-как уместились в кровати, но еще долго не могли уснуть. Впрочем, и не говорили. Только медленно согревались и чувствовали, как тело тихонько ноет от усталости.

Аскель уснул первым. Все вздыхал время от времени, а потом тихо засопел, свернувшись под одеялом, однако Блэйк еще не спал — все думал о том, что позволил себе говорить о том, о чем не говорил никому. Его возраста почти никто не помнил. Может, только Хантор. Он начинал чувствовать, как тело уходит в невесомость, веки тяжелеют, а мысли путаются. Начинал чувствовать это, почти заснул, как Аскель вздрогнул под одеялом, и по открытому, чуть веснушчатому плечу пробежали мурашки.