Адепт (СИ), стр. 51

Адепт, не мешкая, подлетел к наставнику и тут же уставился в тяжелую толстую книгу, исписанную от корки до корки всевозможными заговорами, рецептами снадобий и всем тем, чем обычно занимались обыкновенные ведьмы. Да и ко всему прочему рисунки в ней были весьма наглядными, детализированными, объясняющими едва ли не каждое действие. Старуха ворожила явно по высшему разряду, потому что тексты, пестревшие на страницах, оказались исключительно редкими и интересными, несли в себе строки потерянной старой магии, а Блэйк, читая, расцветал на глазах и, казалось, радовался едва ли не по-детски.

— О, Боги, клянусь: черта с два кто-то сыщет вторую такую книженцию!

— Но… — возразил Аскель, — господин, вы ведь и сами чародей. Чем таким вас удивила писанина старухи?

— Дорогой юноша, ни один чародей не сможет творить такие вещи, как эти забытые временем ведьмы. Я, к примеру, так и не научился делать привороты и раскладывать карты. Я не знаю ни одного колдуна, что смог бы так чисто и ясно предсказывать будущее, как такие вот отшельницы с отшибов. И, поверь, достойная ведьма даст фору любому чародею. Эта, как ты выразился, писанина несет в себе прорву тонкостей их ремесла, а я… А я благоразумно воспользуюсь этой возможностью. Буду в настроении — и тебе пару фокусов покажу.

Чародей заботливо укутал книгу тканью, оставил ее на столе, а высокий тисовый лук, который едва ли не был выше его, уже крепко держал в руке, и колчан болтался за спиной. Охота обещала быть удачной. Если очередная погань не похерит дело…

***

Время перевалило за полдень; ветер, на удивление, стал гораздо тише, только легонько колыхал сухую траву и наполнял легкие свежим морским воздухом. Аскелю нравилось это место, на самом деле нравилось. Но сердце ныло от несбыточной мечты ходить под парусом и бороздить морские просторы. Все-таки ему было обидно, что сейчас он шел по мягкому серому песку, слышал монотонный прибой и крики чаек, вдыхал полной грудью вольный морской ветер, но его мечта, что, казалось, была буквально на расстоянии вытянутой руки, медленно, но верно тлела где-то непостижимо далеко. Там, куда он не мог дойти, куда его никогда бы не отпустило собственное имя чародея.

Ни Агиски, ни Марула, ни даже красавицы-сирены здесь не было. Ни одной на многие версты — только бесконечная серая вода, что становилась черной по мере удаления от берега. Только антрацитовые острые скалы, темнеющий вдали лес и скособоченная лачужка, превратившаяся в маленькое пятнышко на холме. И пирс. Прогнивший, почерневший пирс, что начинался на суше и уходил в мелководье, отражаясь колыхающимся пятном в воде.

Вскоре песчаный берег сменился бором на возвышенности. Они спешно продвигались вглубь леса, потому что темнело довольно рано, а перспектива заблудиться в огромном лесу, кишащем бестиями всех мастей и областей, пугала. Те полуголые деревья уже не казались бедными и печальными, отнюдь, плотнее жались друг к другу, держались за руки, сгущали лес и все выше уходили в небо, лишая покрытый прошлогодней хвоей полог скудного света. Чародей шел бесшумно, мягко ступал по земле подобно кошке и чутко улавливал каждое движение вокруг, оборачиваясь на малейший звук. А движение, определенно, было, и он чувствовал, что они с Аскелем в лесу явно не одни. Становилось все темнее, зелень сменилась ветхой могильной серостью, и покрытые лишайниками корявые ветки так и норовили выгнать прочь. Прошлогодняя паутина серыми лохмотьями свисала с черных ветвей, а тишина звенела в воздухе, и от этой тишины закладывало уши. Адепт шел за наставником след в след, старался идти так же тихо, но тоненькие веточки то и дело ломались под ногами, а чародей, слыша это, изредка шипел, однако путь продолжал.

Он помнил, как еще парнем заплутал в северных лесах. Но заплутал не по глупости, а нарочно — все искал по молодости приключений. Тогда он только оторвался от Асгерда, не успел еще нажить то громадное состояние, что покойно лежало сейчас в Вальдэгорском банке, был еще совсем «зеленым». Но к своему ремеслу относился серьезно, часто целыми сутками выматывал себя заклинаниями и останавливался лишь тогда, когда даже вытянутая перед собой ладонь казалась размытой. Блэйк ненавидел свою слепоту. В те годы он еще не знал Грюнденбержских лесов, потерялся в тот же момент, когда зашел туда, но ориентиры не искал, а Полярную звезду не видно за закрытым ветвями небом. Наверное, тот леший был последним. Будто наяву чародей вновь видел перед глазами высокое тощее существо, покрытое лохмотьями, ту лошадиную черепушку на тонкой шее и ветвистые оленьи рога. Серп в лохматой руке блестел даже в полумраке, бледно-зеленые огоньки глаз смотрели в самое нутро, охлаждали его, как дыхание Хель… Только вот Блэйк был таким же. И потому снес рогатую голову, что до недавнего времени висела на стене его замка…

… Коричневая гладкая спина коротко показалась меж деревьев и тут же исчезла без единого звука, будто вовсе привиделась.

Но косуля не привиделась, была самой настоящей, живой, совсем еще молодой и изнеженной, и Блэйк вскинул лук. Он натянул перчатку раньше, чем того потребовал случай, и не прогадал: стрельба тремя пальцами* исключала вариант работы с незащищенными руками. Он натянул тетиву, медленно выдыхая, а на выбившуюся аспидную прядь волос не посмел обратить внимания. Затаил дыхание, замер, напрягся, как струна, был готов сделать короткий, мгновенный жест, но не успел. Воздух мягко задрожал от мелодичного пения. Он выругался.

— Встань за спину, — прошипел чародей Аскелю, — немедленно.

Он не думал, что встретит этого духа именно в этот день, даже не предполагал, что Зелигены** не покинули еще эти места, и сейчас, не опуская стрелы, он видел, как между деревьев проплыла девушка в белоснежном платье, которое бесшумно волочилось по почве, покрытой хвоей. Деревья расступались. Они притихли, замерли, чуть слышно зашептались, но не посмели прикоснутся к белому шелку и алебастровой коже. Молодая косуля подняла уши, развернулась в сторону пения и будто очарованная неслышно двинулась к лесной обитательнице с волнами светлых волос. Животное не испытывало и тени страха, шло к девушке, как к родной душе, впрочем, так оно и было. Зелигена пела, пела высоко, мягко и чисто, а очарованная косуля стояла рядом и смотрела на нее большими красивыми глазами.

В глазах оленя был лес. Кто бы ни подошел к этому грациозному творению природы, видел в огромных влажных глазах только величественные деревья, ибо создания эти выше людей — никогда не позволят их гнусному лику отразиться в этих чистых, как слеза, озерах.

— Ответь, ответь мне, почему я не отражаюсь?! — взвыл однажды человек без имени, поймавший молодую косулю в силки. — Верно, смерти моей хочешь? Отчего в глазах твоих чертоги леса, а не то, что вижу в зеркалах?

— А кто ты, чтобы иметь честь отразиться в самом чистом и верном, что есть в твоей жизни? — прозвучал эхом разливающийся голос Зелигены. И человек без имени больше не вернулся.

Блэйк чувствовал, что рука начинает уставать. И лесной дух понял это.

Зелигены были умнее подавляющего большинства лесных полубожеств, и девушка, слепящая белизной платья, понимала, что ее милую зверушку хотят убить не забавы ради. Она кивнула — коротко, милосердно и снисходительно, шепнула косуле на ухо, чтобы та удобнее повернулась, и кивнула снова. А Блэйк, признательно прикрыв глаза, спустил тетиву, и стрела взвыла в воздухе. Взвыла и стихла, потому что быстро и аккуратно вошла в самое сердце животного…

… И дух ушел. Ушел так же неожиданно, с мелодичным пением, как и появился.

— Она ведь той же природы, что и дама в вашем замке, — нарушил тишину Аскель.

Но Блэйк не ответил. Строго посмотрел на юношу, без слов высказывая все то, что рвалось наружу, и достал из-за голенища нож, приступая к работе. «Промолчу, — подумал он, — лучше промолчу и не наговорю лишнего, о чем потом буду жалеть». Хотя на самом деле он уже и не помнил, когда сдерживался в последний раз… В этом отношении он был предельно честен, говорил все, что думал, говорил в лицо, прямо, а сейчас не узнавал себя и в который раз задавался одним и тем же вопросом: а что его останавливает на этот раз? Неужели его адепт, это мягкое, простодушное существо, почти напрочь лишенное хитрости, эгоизма и самовлюбленности, так влияло на него? Однако каждый раз он слышал от самого себя один и тот же ответ: сам позволил. И позволял, хотя не понимал толком, отчего делал это, ведь всего пару лет назад прикончил бы и за малейшую попытку сделать хоть что-то, что не нравилось ему самому. «И что самое интересное, мне это нравится, — мысленно ругнулся чародей. — Черт его знает, отчего, но я поддаюсь его влиянию, теряю всю ту злобу, холодность. Где все это? Куда ушла мания срываться за каждый неугодный мне взгляд и слово? Почему сутками убиваюсь за каждый выговор в его сторону? И ведь знаю же, знаю… Черным по белому все писано, белыми нитками шито, а все ухожу, подбираюсь вплотную, заглядываю и тут же убегаю, поджав хвост. Черт… И самому же противно от самого себя, от своей мании сидеть, сложа руки, но и поделать ничего не могу. А хотелось бы. Правда, хотелось бы. Думаю, и он об этом думал… Если не думает прямо сейчас».