Адепт (СИ), стр. 50

Он ехал впереди, медленно и озлобленно пробивался через корявые ветки тех голых деревьев и все вспоминал свой сон, который посетил его совсем недавно. Обычно он не видел снов; ложился в постель, закрывал глаза, а когда открывал — начинало светать. Иногда он просто их не запоминал, видел что-то, что крутилось утром в сознании, показывалось короткими, совершенно не связанными между собой картинками, но сложить их в целый законченный образ не мог, сколько бы ни старался. А бывало, что снилась такая околесица, о которой вспоминать либо стыдно, либо неприятно — слишком глупыми и несуразными оказывались видения. Но этот сон, что перешел из одного в другой, мало того, что был связным и лишенным нелепых деталей, так еще и так прочно отпечатался в сознании… потому что и являлся его воспоминаниями, которые он отчаянно пытался похоронить в себе. Он видел это море, видел, как стоял на остром черном обрыве и смотрел в него, но не различал ничего, кроме бескрайней черной бездны, которая манила. И Блэйк не понимал, чем именно, но, определенно, чем-то важным. Где-то глубоко в себе он надеялся, что найдет ответы на свои вопросы, которые не решался задать даже самому себе. А еще — хотел найти себя, потому что понимал: собственную душу, цель в жизни, Предназначение и правду он потерял. И уже давно.

От моря их отделяло лишь небольшое ущелье, две огромных скалы, что так и не сошлись до конца. На камнях почти ничего не росло — только бедный зеленый лишайник и нечто пожухлое, рыжее, напоминающее траву. Ветер протяжно выл меж камней, все так же назойливо и зло пробирался под одежду, но путь был почти окончен, и Блэйк знал, что если выйти из ущелья, повернуть направо, а потом взобраться немного вверх по узкой, поросшей прошлогодней травой тропе, то непременно наткнешься на старую покосившуюся лачугу, о которой давно уже забыли, а хозяйка умерла еще раньше того времени. И они вышли. Вышли из ущелья и оказались перед невыразимо печальным морем, которому не видно края.

По мутной темной воде бежала рябь; ни облака, ни нависающие над Седым скалы не отражались в нем, делая еще более печальным и безжизненным. Чайки парили высоко, гордо и лишь изредка отрывисто кричали. Блэйк бы многое отдал, чтобы развернуть коня и махнуть во Вранов, но перспектива наткнуться на элитный отряд южан отталкивала от этой затеи и заставляла медленно идти по сыпучему серому песку.

Распряженные лошади ушли в поисках хоть какого-то жалкого подобия травы, а Блэйк и Аскель уже живо поднимались по той самой заросшей тропке, и ветер, казалось, только подгонял их. Чародей рванул перекошенную дверь, но та не поддалась — он просто не заметил замка, ключа к которому, конечно же, не было. И тогда рванул сильнее, упершись свободной рукой в косяк, а ржавый металл хрипло и глухо лязгнул, и замок слетел в сухую поросль. Блэйк пригнулся, «нырнул» в лачужку, уже гремел и копошился, а Аскель только подходил. Когда вошел, не скрыл удивления: его наставник уже проверял на прочность тетиву тисового лука, что так удачно затерялся здесь и даже не рассохся.

— Располагайся… — коротко бросил чародей, пытаясь расправить перья на стреле, — фу, черт… над паром бы подержать… И, да, кровать здесь одна, как видишь. Ты будешь спать со мной. Конечно, я мог бы бросить тебе на пол свой плащ, но…

— Как сами скажете, господин, — прервал его адепт.

— И все-таки? — колдун прислонил стрелу к стене и обернулся.

— Я мерзну по ночам, — сухо произнес Аскель, глядя ему в глаза. — И если вы позволите мне спать рядом, я… я буду спать.

Чародей, не сказав ни слова, пнул кровать и, убедившись, что она не развалится, перенес на нее все скудное имущество. Мысленно он усмехнулся. Впрочем, в сознании уже крутились помыслы об охоте — в конце концов, организм требует, а в этом месте нет золотых рук Мериды и до отказа набитых кладовых. В этих краях водились косули — маленькие, аккуратные, но парадоксально пугливые, ведь людей не было на многие версты вокруг; на них колдун и уповал, по их душу расправлял перья на стрелах, а его адепт недоумевал: к чему стрелы, трата сил и времени, если существует расчудесная магия?

— Господин, — обратился юноша, — к чему все это?

— Мм? Куда клонишь? — отозвался чародей, не отрываясь от работы.

— Это я к тому, что гораздо легче было бы установить какой-нибудь манок и с помощью чар найти что-нибудь. Разве это не разумно?

— Узко мыслишь, — бросил Блэйк, — и это нечестно. К тому же, мне нравится охота — убийство с азартом. Ты идешь по следам, натягиваешь тетиву, со свистом выпускаешь стрелу и видишь результат: предсмертные конвульсии, мутнеющие глаза. На самом деле это приятно, когда дело не касается убийства людей. Но и тут на любителя, скажем так. И, определенно, по настроению.

Аскель задумался над этой элементарной вещью, ведь он явно не привык выслеживать ради убийства. Ему казалось, что человек, выслеживающий ту же косулю, этакий вершитель судеб: убьет ту, что попадется, даже и не задумается над тем, что она живет своей жизнью. Она два года, скажем, паслась в зарослях, быть может, была даже рада своему бесцельному существованию, как появляется он: вершитель судеб с явным преимуществом — инструментом дальнего боя. И ничего не сделаешь против него, все абсолютно бесполезно, ведь он подобен божеству — появился невесть откуда и дал себе право убивать.

— Где вы научились стрелять, господин?

— У меня было на то время, — холодно, резко, будто с нежеланием ответил Блэйк, вспомнив о легендарной троице. Гюнтер Изувер, Моррен Сорокопут, Безликий, Черный Алекс… Боги, сколько лет назад он видел их в последний раз! И адепт замолчал. Потому что научился чувствовать наставника, а сейчас ясно понимал, что говорить он больше не желает.

Ясно понимал и больше не говорил ни слова, а только наблюдал, как чародей кружился по лачужке, пригнув голову, и приводил драгоценные стрелы в божеский вид. В покосившейся хате было темно, пыльно, но по-особенному уютно, а вскоре и ветхий запах улетучился — дверь осталась нараспашку. Печушка в углу была совсем маленькой, не такой, как в Старых Затонах, ведь там они занимали едва ли не треть комнаты. Одно крохотное окошко, грубо сколоченный тяжелый столик, на благо пара перекошенных стульчиков и кровать — одна, раза в два меньше той махины, на которой спал чародей, но, в общем, если потесниться, возможность улечься вдвоем все-таки есть. В углах чернели дыры, проеденные мышами, с потолка порой сыпалась древесная труха, полы скрипели истошно, и колдун побаивался провалиться, ведь весил он прилично. К тому же звук, рождающийся при стуке сапог о пол, неприятно извещал о том, что под лачугой вырыт подвал, а фантазию неприятно будоражили помыслы о его обитателях и том, куда делось тело после того, как прежняя хозяйка домика умерла.

«Какой интересный расклад», — подумал Блэйк и, усмехнувшись, направился к кровати. Так или иначе, интуиция его еще никогда не подводила и вполне могла соперничать с той легендарной женской, равной которой, как известно, нет. «Лачуга на отшибе, могилы нет, стало быть, дело нечисто. Какой бабке стукнет в голову жить черт знает где, вдали от поселений, но в месте, где магию отрыть — дело нехитрое? Весьма незамысловато, весьма… Шельма, и ведь как пристроилась: выходи себе в полночь, беги на полянку и собирай травки, а потом впаривай их за звонкую монету. Да и трава-то вся повыгорела, зачахла, а времени прошло достаточно. Не удивлюсь, если…»

— А милсдарыня у нас со скелетами, — присвистнул Блэйк, отодвинув кровать от стены.

На пыльном полу всего было много… И кошачьи кости, и человеческие останки — фаланги пальцев, ногти, вырванные, между прочим, с корнем, белые россыпи зубов и даже пряди волос — целые хвосты, связанные узлами. Медяки беспорядочно валялись во всем этом добре, от света разбежались какие-то букашки, а нечто, что завернуто в старую простынь, исключительно привлекало чародея.

— Ведьма! — опешил Аскель.

— Она самая, — протянул Блэйк, разворачивая твердый фолиант, скрепленный кожаными ремнями. — Чтоб меня… иди сюда.