Адепт (СИ), стр. 49

— Что с ним? — чародей указал пальцем на барашка.

— Волки, — отозвался тот, что все время молчал. — Один пробрался в отару, здорово потрепал его, а мы только и успели, что из пасти вырвать. Вот и дохнет.

— Прирежем, — потер руки старший, — да на костер. Молодой еще, изнеженный, ходил от силы месяцев шесть и овцой не пропах.

— Вот и режь, — фыркнул молчаливый, — мы не собираемся. Ты глаза его видел? Вот эти самые глаза? Они ж в самую душу смотрят, а! Как просит, чтоб помогли, а копытами в могиле стоит, мрет. Я лучше на сухарях поживу.

Младший, соглашаясь, закивал головой и замахал грубыми руками — мол, я не в деле. Но все пятеро чувствовали, что под ложечкой настойчиво сосет, а содержимое живота завязалось узлами — того и гляди, загнешься. Только огонь голода не чувствовал, лениво обнимал поленья, медленно поглощал их и трещал от удовольствия, не забывая поглядывать на такую аппетитную, еще не початую охапку дров. Агнец тоскливо глядел в темноту на своих собратьев — жирных, лохматых, с репьями на боках и таких довольных жизнью, таких непринужденных, сытых и спокойных, что становилось тошно, ведь он-то умирал.

— Ну? И что делать-то будем? — спросил старший, — я тоже не особо люблю овец резать, знаете ли. Может ты, а? — обратился он к Блэйку.

И Блэйк готов был уже согласиться, только собрался подняться с дерева, как Аскель подал голос:

— Я могу.

А чародей не сказал ни слова — любопытство не позволило сделать этого. Но он удивился, на самом деле удивился тому, что его адепт, этот неприметный тихий паренек, что и слова ему поперек не сказал, встал сейчас с места и, сбросив короткий тяжелый плащик, закатал рукава. Лицо Аскеля не выражало какого-то страха или колебаний, он взял длинный острый нож и, казалось, вообще не видел ничего такого в том, чтобы взять и прирезать мучающееся животное — этакое обычное дело.

— А ты справишься-то, пацан? — спросил старший.

— Вполне, — спокойно проговорил Аскель и взвесил нож в руке.

Отблеск пламени скользнул по начищенному лезвию, а адепт, прижав ногами уже не особо сопротивляющуюся животинку, коротко, резко и быстро скользнул по горлу, подняв к себе глупенькую мордашку. Пара конвульсивных движений — и только кровь все еще льется из разрезанных артерий. А Блэйк наблюдал, наблюдал и облегченно вздыхал, потому что был доволен тем, что у Аскеля хватило духу лишить жизни, ведь их мир того требовал. И убивать приходилось отнюдь не только овец, но и людей, у которых есть не только живые глаза, но и голос, разум и семья, которая, в добавок ко всему, будет горевать по душе утерянного кормильца, отца и мужа.

Тем не менее, мясо уже жарилось на огне, а они впятером, уже представившись и познакомившись друг с другом, живо вели разговор — только бы отвлечься от запаха еды, что так раздражал сознание, в котором била лишь одна мысль: голод.

— … А еще поговаривают, что юг начал с границ подбираться, — помешивая угли, проговорил младший, — людей режут, деревни грабят, девок портят, а столице хоть бы хны: пьют, веселятся, и на нас плюют с высокой колокольни, пока мы тут дохнем. Но, говорят, все у южан ловко схвачено, мол, спелись с нашими, Север втихаря под себя подбивают и партизанские отряды шлют один за другим, значится. Стал быть, сидим мы тут, а какой-нито шпион уже на нас зуб точит.

— Это пока они пляшут, а вякнуть не успеешь, как призыв начнется, и пихнут нас, братьев-идиотов, прям-таки втроем на первый ряд. Дадут пики, один черт больше ничего в руках держать не умеем, — и поминай, как звали, ляжем только так! — вспылил молчаливый и пихнул брата в плечо.

— Эй-эй! — старший расшугал обоих и уселся между ними, отрезая путь к напрашивающейся ссоре, переходящей в драку. — Распетушились, бестолочи! Оба огребете! Чего языком чешете, делать больше нечего?

Как ни странно, братья утихли, да и мясо наконец прожарилось, а капли крови больше не капали, шипя, на раскаленные головешки. А там не до разговоров: только кости, что шустро летели к собаке, которая не успевала их глотать. Близилась полночь; овцы мирно и тихо спали, склонив головы, братья лениво почесывали животы, бесцеремонно ковыряли в зубах и изредка отплевывались, а Блэйк и Аскель устало сидели рядом, но друг на друга даже не смотрели. Тучи, на удивление, разошлись, и бледная луна одиноко красовалась на ночном морозном небе, гордо взирая на отару, костер и пятерых, что уселись вокруг. Собака убежала делать обход — свое дело явно знала и была умнее, чем, скажем, младший из братьев.

Аскель устало клевал носом, все чаще зевал, потягивался, но сопротивляться сну уже не мог и даже задремал прямо сидя на поваленном дереве. Блэйк придвинулся ближе, опустил адепта себе на колени и набросил на него короткий плащ, а младший из братьев тут же повернулся в их сторону:

— Кто ж тебе мальчонка-то? — прищурившись, спросил он, — часто ты его тискаешь? Говорят, вы, богатенькие, таким часто помышляете!

— Ученик, — ничуть не думая, ответил Блэйк, — тискают бабу на сеновале, а он уснул, и я не горю желанием, чтобы он рухнул в костер.

— Дурак ты, братец, — осадил его старший, — все лишь бы напроситься. А ну как мальчишка и впрямь в огонь грохнется? Забыл, как в холод ко мне жмешься и стучишь зубами?

— И ладно, — раздраженно фыркнул младший и ушел осматривать отару, а братья махнули рукой, мол, каждой бочке затычка, не стоит принимать близко к сердцу.

Но Ифрит и не воспринимал, плевать хотел на то, что о нем думал пастух, а только плотнее укрыл юношу, пока мужчины готовили ночлег; коротким движением он оправил его непослушные темно-русые волосы и как бы невзначай коснулся пульсирующей жилки на шее, мысленно ругая себя за излишнее внимание. «Слишком мягкие и чертовски непослушные, — снова отметил он. — Одна морока».

Чародей без разговоров согласился поддерживать костер всю ночь, до самого рассвета подбрасывал сухие ветки и смотрел на то, как тихо и безмятежно спал Аскель. Только ругать себя за «излишнее внимание» он больше не собирался.

Один черт, бесполезно…

Комментарий к Глава шестнадцатая: «Дорога в поисках себя»

* - Агиски - водные лошади мифологии ирландцев. Чрезвычайно распространенная бестия, встречающаяся едва ли не в каждом морском заливе. Приручить агиски можно - конь будет, что надо, но стоит подпустить монстра к воде, как тот утащит на дно седока и убьет его, разорвав в клочья.

** - Марул - тварь в разы паскуднее. Нечто, вроде рыбы, с глазами по всей голове и горящим плавником. Поднимается сие страховидло в сопровождении светящейся пены, и - какая гадина! - довольно воет, когда в шторм судна терпят крушение. Оный - из шетландской мифологии.

========== Глава семнадцатая: «Там, где бродила ночная кобыла» ==========

«Сквозь седой туман взгляд устремился вдаль,

Там, в мире мертвых скал, ты затаил печаль.

Мечется душа над ледяной волной,

Чуешь, что смерть близка, страх завладел тобой».

День выдался исключительно пасмурным и неприятным. Холодный сырой ветер с запада пробирал до костей, настойчиво пробирался под одежду и нагло, ничуть не церемонясь, лапал горячее тело, вырывая недовольное бормотание со стороны Аскеля и отборнейшую брань Блэйка. Весенняя погода снова капризничала, а тогда, когда они совсем близко подобрались к морю, — и вовсе обезумела, окончательно обозлилась и так и норовила выгнать непрошенных гостей с покойных земель. Солнца не было видно за тучами, высокие хвойные деревья отличались от собратьев той же Грюнденбержской полосы: поднимались гораздо выше, но и пышность теряли, казались едва ли не голыми, чахлыми и безжизненными, впрочем, как и это небо.

На самом деле отнюдь не зря это море звали Седым: пепельно-серый, чистый, сыпучий прибрежный песок, большие валуны, покрытые тонким слоем соли и морская белая пена — мягкая, приятная и печальная — все напоминало о тех русалках, что бросались на берег и превращались в незыблемую вечность, которой была эта самая вечная морская пена, обреченная до скончания времен ползти по песчаному берегу, умирать и накатывать снова. Даже чайки под стать Седому — по обыкновенному белые, но столь подходящие имени и виду этого древнего моря, которое Ифрит ненавидел всю свою жизнь, с того самого момента, как лишь единожды побывал на нем.