Адепт (СИ), стр. 48

— Мне всегда говорили, что я не рожден для созидательных чар, — внезапно заговорил колдун, — и, наверное, так и есть. Здесь дело не только в потенциале и предрасположенности, отнюдь, это еще и нрав. Импульсивность не может сосуществовать с мягкостью и выдержанностью. Не у меня… — он плавно вытянул перед собой правую руку, но воздух начал гудеть и от этого, казалось бы, незамысловатого движения. — Смотри, Аскель, и запоминай, потому что такие вещи случаются не каждый день. Смотри и запоминай, как горят годы жизни, как уходит в историю материя, и каким могу быть я, тот, кого в мыслях ты считал мертвым, холодным и бесчеловечным. Ни слова, — оборвал он его, — ни слова, Аскель. Ты думаешь громче, чем говоришь. И покончим с этим, — коротко произнес он…

… И раздался оглушительный грохот.

Фундамент замка дрогнул, стены ударила крупная дрожь, зазвенело стекло. А потом — взрыв, оглушительный, яркий, заставляющий завибрировать почву под ногами; стекла с колючим звуком вылетали из окон, рушился камень, падали балки и доски. Деревья выворачивало с корнем отлетающими кусками стен, огромная тяжелая дверь вылетела с петель и выбила кованые ворота… А боггарт все еще выл, выл оглушительно громко, истошно, перебивая грохот рушащегося здания, невзирая на то, что в него летели крупные щепки, врезающиеся в иссушенное тело. Белая дама пропала, по земле прошла последняя волна, и все стихло. Балки и упавшие деревья вспыхнули, вспыхнули горячо и ярко, так, как горит сухая древесина, и воздух быстро помутнел от обилия густого дыма.

И вороны кидались в пламя, горели живьем, страшно крича, бились в агонии, но не уходили из объятий колдовского огня. Дым смешивался с поднявшейся каменной пылью, запахло жженными перьями и тряпьем, плотью, и Аскель терял связь с внешним миром. Он не понимал, не хотел понимать, что могло произойти, чтобы его господин уничтожил замок без какой-либо конкретной причины, он отказывался верить глазам, в которых стоял черный дым, хлопья пепла, рыжее пламя и живые искры… И неживой Блэйк, с каменным лицом наблюдающий за разрушенным, сгорающим замком. Адепт различил в клубах черного душного дыма страшный знакомый силуэт — боггарта, что стоял в огне и прижимал к себе горящие доски и куски обшарпанных камней.

Они стояли на одиноком холме, покрытом стеблями прошлогодней сухой травы, дым клубами валил на запад, огонь был виден за сотни метров, и Блэйк знал, что больше его ничто не держит в этом месте, знал, что если они не скроются, Наргсборг станет очередной напрасной жертвой. Аскель отвернулся, пустыми глазами сверлил мутный, пасмурный рассвет, вдыхал тяжелый неприятный воздух и не мог смотреть на своего господина. Он не понимал его, его поступка и холода в изменившихся глазах. А у чародея болезненно щемило сердце, потому что время, проведенное в Наргсборге, и сам замок ушли в историю, в небытие, в воспоминания — порой горькие, порой и теплые. Теперь же он лишился дома, к которому привык, был обязан скрываться, пока все не притихнет. Он ненавидел свою жизнь. Но он не мог поступить иначе.

— Уходим, — сухо бросил Блэйк и, наскоро проверив вьюки, влетел в седло.

— Ваш замок… Я не понимаю, господин!

— Так нужно, — повернулся колдун, — так нужно для тебя.

Всадники рванули на северо-восток, оставляя за спиной полыхающие руины. Черные люди еще долго смотрели на пламя, а тот, кто стоял перед ними, проклинал звонким голоском «блестящего теоретика, позабывшего, что такое истинная магия».

***

Лошади устало плелись по тракту, Аскель держался, опустив на грудь голову, Блэйк был мрачнее тучи — не обронил за весь день и единого слова, а теперь и вовсе охладел. Закат разгорелся мутным, грязным, пасмурным, и если ближе к вечеру солнце все же появилось, то чуть позже на горизонте снова сбились свинцовые грозные тучи, контрастируя со светлым небом и рыжими лучами. На счастье было тихо. Деревьев по краям тракта почти не виднелось — лишь изредка на этих пустующих землях Вранова что-то вроде кустов сменяло вольные степи или вовсе пустоши. Но эти места оживали в долинах рек и ярах; стоило влажным низинкам только почувствовать тепло и свет, как камышовые, ивовые и вербовые заросли буйно разрастались, пышно зеленели, а осенью, ощутив холодное дыхание переменчивых ветров, становились серыми и печальными. Больше всех тосковали по солнцу ивы — горько склоняли тоненькие веточки к замерзающей воде и уныло колыхались от каждого вздоха ветра.

Солнце, скрытое от земли густыми тучами, окончательно спряталось и больше не подавало былых признаков жизни и присутствия, стало совсем мрачно, зябко, сыро — вот-вот собирался сорваться снег с дождем. Была совсем ранняя весна, но погода начинала баловать теплом, сменяющимся ударами непредсказуемого мороза. Чародей знал, что там, куда они приедут, немного теплее, хоть погода капризничает куда больше, чем здесь, на открытых просторах Врановых земель.

Луна все не хотела восходить на небо, отнекивалась на просьбы осветить тракт, впрочем, вскоре она не стала так необходима — Блэйк различил в нескольких сотнях метров костер, а отказать путникам на тракте — дело последнее. Аскелю показалось, что его наставник даже встрепенулся, живее пустил лошадь, но вот ножны наскоро переместил с седла на спину: не хотел рисковать. Было слышно, как изредка блеют овцы, и юноша предположил, что, быть может, возле костра остановились пастухи. И правда, рядом тихо паслась огромная отара в полторы тысячи голов и несколько молодых беспородных кобылок, а большая лохматая собака чутко дремала, пригревшись. Вокруг огня было всего трое людей, мужчин, как понял Аскель. Стоило им подойти ближе, как все трое обернулись в их сторону, а собака зарычала.

— Кто идет? — отозвался тот, что был старше и крепче всех.

— Путников с тракта не привечаете? — поинтересовался Блэйк, — нам бы передохнуть, да и лошади вымотались.

Старший облегченно выдохнул и осадил собаку, сам поднялся с толстого поваленного дерева (черт знает, где нашел его) и вышел навстречу чародею и его адепту, появляющимся из густого мрака. Было по-прежнему темно и пасмурно.

— А, путники, — выдохнул мужчина, — проходите, отдыхайте. Всякая погань по полям шастает, сразу и не рассмотришь.

Блэйк спрыгнул с лошади, и овцы, что паслись совсем рядом, трусливо отшатнулись от костра, сияя желто-зелеными фонарями глаз в темноте. Распряженные уставшие скотинки пустились к жухлой промерзшей траве, жадно щипая каждую жалкую былинку, а Аскель сразу пристроился возле костра, устало протянув ноги.

— Погань, говоришь? — обратился Блэйк, устраивая ножны боком к поваленному дереву, — и много развелось?

— Больше прежнего, — взволнованным голосом бросил самый молодой из пастухов.

— На море что-то поселилось, то ли агиски*, то ли вовсе — марул**, черт его знает, но бесы оттуда прут — надо видеть. Иной раз выйдешь перед рассветом — горизонт только светлеет, а уже какая-то дрянь вдали плетется, лапищи по земле волочит, да воет так, что мурашки по коже скачут, чес слово!

Для убедительности младший поежился, обнял поджатые к груди колени и оглянулся назад —но ни агиски, ни марула, ни даже обыкновенного волка не видно на сотни метров. Большая часть отары уже лежала, остальные — лениво стояли, пережевывая траву, но было и в самом деле спокойно. Тучи сгущались, плотнее сбивались на небе, закрывая луну и звезды, но Блэйк знал, что осадков не будет — пальцы рук не ломило, да и сыростью совершенно не пахло, только овцами, костром и лошадиным потом. Он скосил взгляд и приметил, что Аскель заметно напрягся и сидел, не шевелясь, — будто вслушивался в ночь, ждал чего-то, чего быть явно не могло. Их всего пятеро; пятеро на многие сотни верст в этой бескрайней ночной степи, где, порой, идешь целыми часами, блуждаешь, аукаешься, а никто не отзывается, кроме голодных волков и полуночных одиноких духов полей, что готовы растерзать не только за нарушенный покой, но и из чувства непрекращающегося голода и жажды свежей крови. Их всего пятеро, но даже одного костра много для них. Веселое пламя по обыкновению резво трещало — звонкий сухостой (добытый, впрочем, невесть откуда) горел без дыма. С самого начала Блэйк заметил ягненка, что лежал близко к костру. И лежал отнюдь неестественно. Если овцы при приближении людей шарахались, то он не пытался убежать, а вяло лежал, понурив голову, и собака частенько принюхивалась к нему.