Адепт (СИ), стр. 47

А тени приближались… Но час у него был.

Комментарий к Глава пятнадцатая: «Полуночная невеста»

Полуночницы рождаются из лунного света, ветра и земли, охлаждающейся после дневного жара. Они воспаряют над землей и крутятся в диком танце, который не следует видеть смертным. Если смертного застали за подглядыванием, его ослепляют лунным светом и вовлекают в круг, где заставляют танцевать до самой смерти, иногда такие смертные сами потом становятся полуночницами.

Так гласит бестиарий. Я же приплел проклятую душу наемницы.

========== Глава шестнадцатая: «Дорога в поисках себя» ==========

Запряженные лошади стояли в замковом дворе и били землю копытами, гора фолиантов, свитков, оборудования и вещевых мешков возвышалась в правильном кругу, а Блэйк летел наверх, на третий этаж, собирать оставшееся добро и поднимать на ноги Аскеля.

Он рванул в темный коридор, пронесся мимо старого зеркала, но вдруг дернулся, замер и вернулся. Что-то было не так. А когда снова всмотрелся в свое отражение, то ужаснулся тому, что увидел, потому что этот взгляд, эти страшные полуночные глаза, которые блестели еще сильнее, пугали и его самого. Он уже встречался с таким взглядом, но как давно это было…

Духи замка почуяли неладное и взбесились, впрочем, Блэйк не останавливал их. Белая дама с истошными воплями носилась по коридорам и кидалась на картины и мебель, обнимала их, целовала и выла снова. Ее любимый череп, висевший напротив камина, пошел глубокими трещинами, начал рассыпаться. Боггарт ревел из глубин замкового подвала, выламывал дверь, гремел цепями и ломал стеллажи. «Только посмей!» — донеслось из сырых, пропахших плесенью катакомб. Мыши бежали из замка, вороны с громким хриплым криком срывались с черепичной крыши и ветвей деревьев и, шелестя трауром оперения, покидали замок. Они чувствовали, на что шел чародей.

Аскель спал совсем тихо, из чуть приоткрытого окна тянуло предрассветной свежестью, смешивающейся с устоявшимся влажным запахом комнаты. Блэйк остановился в дверях; в последнее время он поражался самому себе… И если бы тот Реввенкрофт, каким он был раньше, разбудил бы, не задумываясь, то нынешний стоял возле кровати и не сводил глаз с этого тихо спящего существа с дрожащими ресницами и живым, теплым дыханием из едва приоткрытых губ. Он спал по привычке на боку, опустив голову на сложенные руки, зажимал ногами одеяло и редко чему-то улыбался: совсем коротко, казалось, даже смущенно, живо — так, как его наставник не умел.

— Просыпайся, — Блэйк коснулся холодной рукой его плеча, — буди Грима и спускайся с ним во двор.

Аскель проснулся сразу. Не задавая вопросов, быстро влез в одежду и под тяжелым взором наставника покинул комнату. Он знал, что Блэйк требовал и будет требовать подчинения, знал, что обязан исполнять даже самый сумасшедший приказ и чувствовал в его голосе что-то такое, что сейчас вело его в мрачную, пропахшую истлевшей бумагой комнатушку. Ему хотелось спать, голова кружилась, но он покорно шел и прямо держал спину. Он почти не чувствовал силу, но не сказал ни слова. И, что казалось ему абсурдным, был рад повиноваться каждому слову.

В то время, как Ифрит черпал силы, Аскелю приснился странный сон… Сон, отзывающийся мурашками по спине и странным жаром по телу. Он будто наблюдал со стороны за самим собой, видел, как разорвана его кожа, как течет кровь из страшных ран на груди, как его колотит, как жизнь покидает тело… И чародея: таким, каким еще не видел. Побитый, израненный, с трудом стоящий на ногах он поднимался по витиеватой лестнице, оставляя за собой кровавые пятна, потом шел по пушистому ковру, потом — по комнате, а кровь все текла и текла. В руке сверкает шприц, Блэйк срывается на гоблина, от чего-то шипит на него, замирает. Его ноги подкашиваются, он едва не падает, но собирается с силами, опирается на стол так, что ткань натягивается на мышцах рук, и стоит над ним же, прокалывая грудную клетку серебристой иглой. А гоблин держит. Из последних сил держит, потому что не спал почти две ночи. Мерида кружится по комнате, но вдруг останавливается и не сводит глаз со склонившегося над адептом колдуна, а Грим, страшно ругаясь, выбегает из помещения и хлопает дверью так, что та едва не слетает с петель. А потом — темнота, невесомость, полет, запах травы и хвои… И тонкие теплые губы, что так аккуратно коснулись его.

Аскель тяжело вздохнул, тряхнул головой, выбивая дурь, и побежал к темной двери, отделяющей его от старика Грима со скрипучим противным голосом. Рука легла на холодную ручку, он вошел без стука, тихо, но Грим… Грим не сказал ничего.

— Господин? — обратился мальчик. — Господин, вы спите?

А в ответ — звенящая тишина. Даже мыши не шуршали в кипах бумаги, а наглухо закрытое окно не пропускало сквозняк.

— Хозяин велел спускаться, — повторил попытку адепт. — Да что с вами?

Но гоблин молчал, а тишина, кротко улыбаясь, поглядывала на Аскеля из-под полуопущенных длинных ресниц. Что-то шаловливое, задорное, бесовское играло в ее больших синих глазах. Аскель подошел ближе и вскрикнул, отскакивая от кровати, как кошка от воды: подушка, скрюченные пальцы и иссушенные тонкие губы, исказившиеся в отвратительной гримасе, были покрыты кровью. Гоблин мертв.

Послышался стук сапог по коридору — быстрый, тяжелый, потом распахнулась дверь, и Блэйк влетел в комнату, как большой неуправляемый ураган, но стоило ему перевести взгляд на кровать, как он успокоился и, подойдя ближе, накрыл тело простыней.

— Он изжил свой век, — тихо проговорил чародей, — знал, что болен и что умрет.

— А разве вы не могли вылечить его, господин? — прозвучал дрожащий голос Аскеля.

— Мог. Разумеется, мог. Но, знаешь, когда живешь на земле больше трехсот лет, жизнь надоедает. Он выбрал смерть, получил наконец, чего так давно хотел. А теперь пойдем, юноша, боюсь, если задержимся еще, наше время тоже оборвется. Идем, — Блэйк коротко коснулся его плеча рукой и вышел из комнаты.

Аскель в последний раз посмотрел на тело.

Несмотря на то, что у гоблина был невыносимый характер и мания издеваться и причинять боль, он многое сделал для молодого чародея, а теперь смиренно лежал под белой простынкой и не кричал, не наказывал, не дышал… Отпущенный ему срок истек.

***

— Доберешься? Путь неблизкий, — проговорил чародей, провожая старуху-горбунью.

Мерида, теплее укутываясь в изъеденную молью шубу, переминалась с ноги на ногу и то и дело поправляла сумку, болтавшуюся у нее на плече. В добрых светлых глазах стояли слезы, старуха печально глядела и на Аскеля, что так полюбился ей, и на хозяина со всеми его странностями, и на замок, в котором провела более тридцати лет. И все это было таким родным, теплым, столь близким сердцу, что душа болезненно сжималась и горько рыдала где-то глубоко внутри, обжигая горькими, горячими слезами. Ей были дороги и эти стены, и окна, и даже почерневшие ветки роз, что так приятно пахли и радовали взор нежными белыми лепестками летними длинными днями. Светало, но солнце еще не показывалось, и предрассветные сумерки заботливо укрывали замок, прикасаясь к нему в последний раз; вороны, перелетевшие за пределы двора, печально глядели на старые обшарпанные стены и так же печально вскрикивали, но чародей не собирался отступать и уже перенес в свое забытое временем поместье все вещи.

— Ничего, как-нибудь доплетусь, — ответила Мерида, утирая слезы. — Ну, прощайте! Ровной вам дороги, — старуха в последний раз оправила сумку и по-доброму, искренне улыбнулась, — свидимся!

Блэйк расщедрился на улыбку и махнул ей рукой, но как только взглянул на Наргсборг, стал серьезным и напряженным. «Неужели я делаю это? — подумал он, — ради чего? И выхода нет…» А вороны начинали беспокоиться и громко кричали, шелестели перьями и, поднимаясь, кружили над старым замком, оплакивая стены. Они рвано исполняли горькую панихиду, и их хриплые стоны сливались с протяжным плачем Белой дамы и воем боггарта. Густые предрассветные сумерки ощутимо дрожали, снег казался серым, стволы голых деревьев — черным. Аскель заметил, как пушистая рысь мелькнула между дубов и тут же скрылась в направлении леса, так и не поприветствовав хозяина. «Не анимаг, — подумалось юноше, — наверняка не анимаг». Он и не понимал, что научился видеть больше. И если раньше он видел рыжий огонь в камине, то сейчас видел жизнь; холодные глаза Блэйка перестали пугать его, он выучил его взгляды — все, без исключения. Каждый жест, поворот головы, взмах рукой, колкое слово… И Блэйк оставался непредсказуем, как восточный весенний ветер. Движения он знал, понимал их негласные приказы, но предугадать хоть что-то было невозможным. Чародей будто держал в себе еще сотню личностей.