Адепт (СИ), стр. 46

Кольцо дрогнуло снова, на этот раз гораздо ощутимее, так, что свело всю кисть. Блэйк прошипел что-то особо злое, тряхнул рукой, резко обернулся, но не увидел ничего, хотя зрение полностью вернулось к нему. Он был готов сжечь первое, что выскочит на него, был готов выпустить из рук бушующее пламя, но замер и затаил дыхание. Сенсоры не подводили.

Пронзительный, истошный, полный отчаяния и боли крик вознесся в небо, разрывая устоявшуюся тишину; раздался так неожиданно, так близко и громко, что в ушах зазвенело. А потом из земли поднялся темный силуэт в развевающемся на несуществующем ветру белом тряпье, разорванном в клочья. Те каштановые, обычно собранные в высокий тугой хвост, а сейчас разметанные по спине и плечам волосы он помнил, помнил, каковы они на ощупь и как пахли ветром и сухой дорожной пылью. Полуночный призрак закружился в воздухе, размахивая руками, да так сильно, импульсивно, быстро, что, казалось, голова за сумасшедшим вращением не поспеет и вовсе оторвется. Лицо было мертво, как и все тело — каждое движение, несущее в себе что-то не из этого мира, выдавало духа и его сущность. В мокрых спутанных волосах поблескивала призрачная пыль, белое рваное платье не скрывало когда-то крепкой и упругой груди, а сейчас тело духа высохло, почернело, пропахло могилой и тленом. Блэйк стоял, не в силах пошевелиться.

Дух подлетел к нему; прошитые грубой дратвой веки были закрыты, но чародей чувствовал на себе мертвый укоризненный взгляд, которым можно было запросто убить. Влажные почерневшие ладони накрыли его шею. А Блэйк был бессилен. Он не ожидал встретить ее.

— Асе, — тихо прошептал он.

— Асе? — прозвучал мертвый, разливающийся утробным эхом голос из неподвижных сухих губ, — о, ты не видел Асе? Она ушла и не вернулась!

Блэйк чувствовал на своем лице мертвое холодное дыхание, но не шевелился — был в недоумении, был сбит с мыслей и не хотел провоцировать ее, полуночную деву.

«Она не помнит, — осознал он, — не помнит, кто она, видела свой труп со стороны, но не поняла! А теперь ее душа просит искупления, жаждет отмщения… И Асе нашла меня». Цветы бессмертника в венке, красовавшемся на спутанных каштановых волосах, источали живой, еще не увядший аромат золота своих маленьких грубых цветов. Их лепестки уже начинали опадать и то и дело виднелись в тяжелых влажных прядях.

— Почему мне так холодно? — прозвучал мертвый голос.

— Вероятно, потому, что на улице мороз, — ответил чародей. Сказать, что она мертва — подписать смертный приговор самому себе. Почерневшее лицо приблизилось вплотную, а холодные влажные руки крепче обняли шею.

— Ты не человек и не призрак, а все еще теплый, — шепнула полуночная дева, — согрей меня, мне так холодно.

Тонкие руки окончательно сгребли его в охапку, а мертвые сухие губы прижались к его губам, тонким, но живым, теплым, и Блэйк дернулся, что было сил, но вырваться из цепких объятий не мог. Он чувствовал это сухое мертвое давление, это тошнотворное ощущение близости покойницы и отдал бы многое, чтобы только прекратить эту пытку.

— Я помню эти губы! — воскликнула Асе, — я помню их вкус! Но что за отвратительный след на них остался? — взвизгнула она, — ты! Изменщик! Я убью тебя! Проклятый изменщик!

Сухие черные руки приобрели невероятную силу, сжались на его горле, лишая возможности дышать, и держали, держали, сжимая шею изо всех сил, а Блэйк утробно хрипел и видел этот ужасающий взгляд. Асе шумно сопела, скрипела зубами и напрягала мышцы рук, а ее платье только сильнее рвалось на напряженном морщинистом теле. Только цветы бессмертника были покойны…

— Несправедливость! Несправедливость дает дорогу преступлению, преступление требует искупления, а искупление — крови! — взвыла Асе, но Блэйк уже чувствовал, что свое призрак получит. Получил бы, не будь он Ифритом.

Та мысль пришла в голову совершенно неожиданно для него самого, но показалась столь разумной и логичной, что он не колебался ни секунды, ни мгновения, а рывком ухитрился вывернуть руку и проломить ее висок. Он знал, что это не поможет.

Он знал, что ему нужно время. Пульсирующий молочно-белый сгусток энергии почти сформировался, но чародей не нуждался в нем. У него было то, что требовалось…

Меч взвыл в воздухе, но жаждал добраться не до иссушенного тела, а до желтых пучков цветов, впутанных в бурю каштановых волос. И добрался, срубая с головы венок вместе с взлохмаченными прядями. Асе истошно закричала, бросилась в сторону, выламывая руки, завопила, взвизгнула и, развернувшись, полетела на чародея, вытягивая к его лицу кривые пальцы с острыми ломаными когтями. Успела лишь царапнуть, потому что Блэйк обошел ее слева, повалил в снег мощным ударом с поворотом корпуса и резко, сильно, безжалостно прижал голову полуночницы к земле. Тошнотворный хруст он услышал отчетливо, а после нога увязла в том, что осталось от разлагающегося мозга.

С Асе было покончено.

Губы колдуна пересохли, но его тошнило от одной идеи облизнуть их. Он развернулся, вычистил сапог снегом, начал приходить в себя, но обернулся, увидел развороченный череп и эти сухие, черные губы и на этот раз не сдержался. Его выворачивало тем, что осталось от недавно выпитого стакана воды, а после просто душило рвотными позывами. Он нашел в себе силы коротким движением руки поджечь труп Асе. Блэйк был слишком брезглив.

Пламя охотно пожирало иссохшее тело, довольно трещало, плевалось живыми, высоко подлетающими в воздух искрами, а чародей, все еще чувствуя мертвое могильное дыхание, плелся к правильному кругу. Он жаждал забрать все. Без остатка.

И сила с радостью кинулась в его руки, целовала их, ласкала своей теплотой и приятным покалыванием в каждой клеточке тела, а Блэйк забирал ее — жадно, но холодно. Без взаимной ласки. Впрочем, сила не обижалась: все же приятнее в теплом теле, чем на морозе в окружении холодных металлических штыков. Он чувствовал, как она наполняет его и разливается внутри, знал, что ее хватит надолго, а слепота после каждого применения магии почти не будет тревожить — если только в глазах помутнеет раз-другой.

Чародей редко черпал силу, не любил брать у природы больше, чем она давала ему, не спрашивая взамен, но иногда приходилось. И если бы он не попросил помощи Аскеля, то сейчас бы валялся в кровати и не смог бы встать, чтобы сделать то, на что смог решиться, закрыв глаза на годы воспоминаний самых разных оттенков. Молочно-белый пульсирующий сгусток заметно угасал и уменьшался, жалобно сжимался, теряя то, что только-только его наполнило. Блэйк умел искать места силы, и этот древний, изживший свой век дуб был тем самым местом, которых, как ни странно, существовало не так уж и много.

Вскоре сгусток и вовсе отощал, зачах, как цветок на полуденном солнце, а потом и вовсе пропал, полностью отдавшись в руки чародея.

— Прекрасно, — блаженно выдохнул Блэйк прикрывая полуночные, страшные глаза, — истинно прекрасно.

Он опустился на одно колено, склонил голову, беспокоя выбившиеся из хвоста пряди, и медленно выдохнул. А потом его руки стали чернеть, материализоваться, как и все его тело. И большая, черная, хищная птица взмыла в небо, взмахнув широкими крыльями так, что ворохи снега подлетели в воздухе. Его глаза видели больше, чем человеческие, и он отчетливо различал те тени, что шныряли по лесу, показываясь лишь на секунды и пропадая снова, будто их и не было. Аспидные перья шуршали, замок чернел вдали, как большая скала, и Блэйк уже не сомневался в своем решении. «Больше нет смысла, — подумал он, — я рискую им».

Он насчитал восемнадцать быстрых, юрких теней, что так ловко слонялись по лесу, но мог и ошибаться. Птица, шурша траурным оперением, спустилась на землю, расправила крылья, с которых потоками летели блестящие перья, не долетающие до земли, и крылья становились руками, а хищный лик сменился человеческим, да только хищность на нем никуда не пропала.

Чародей по своему обыкновению легко влетел в седло, но кобылу ударил сильно, пуская в головокружительный галоп по заснеженной тропе. Блэйк чувствовал, как стучит его сердце, как обостряются ощущения. И гнал, гнал так быстро, как только мог, уклоняясь от черных веток, что так сильно хотели выцарапать его глаза. «Выиграть время, — твердил он себе, — выиграть час времени!»