Адепт (СИ), стр. 44

— Да, господин Блэйк? — обернулся юноша.

— Я должен сказать… — чародей посмотрел адепту в глаза, а голос приобрел ту приятную, глубокую, чуть с хрипотцой тональность, — спасибо, Аскель. Спасибо, что ослушался и пришел.

Комментарий к Глава четырнадцатая: «Особенности чародейского организма»

* - Полуденницы рождаются в полдень от жары, печали и пота пахаря. В жарком мареве над полями они собираются и дико танцуют, создавая небольшие вихри. Полуденицы не любят, когда на них кто-то смотрит. Те, кто за ними подсматривает, должны с ними танцевать. Полуденицы прекращают танцевать, когда солнце клонится к закату, а похищенный человек уже давно мертв от страха и изнеможения.

========== Глава пятнадцатая: «Полуночная невеста» ==========

Сонный зверь в моих подушках,

Сонный зверь

В травах хмеля и лаванды.

Мне поверь,

Он сопит и греет губы,

Дарит сны.

То он нежный, то он грубый —

Свет луны.

Медленно и величаво солнце заходило за горизонт, скрываясь за черной полосой леса и освещая последними пронзительно-рыжими лучами старые стены Наргсборга. Блэйк спал; свежий легкий воздух из раскрытого окна, шевелящий его волосы, и тепло тяжелого одеяла вырубили его в тот же момент, когда Аскель закрыл за собой дверь. Он спал крепко и даже не знал, не желал знать, приходил ли его адепт еще. Сон был глубоким, крепким, но тяжелым, наполненным сбивчивыми пестрыми воспоминаниями из далекого прошлого.

Блэйк стоял на холодной голой скале, возвышающейся над бездной Седого древнего моря; он смотрел в эту черную бездну, по которой не бежали белоснежные пенные гребни, и узнавал в ней себя — потерянного, давно пережившего свой век, невыразимо одинокого, отрешенного. Он не видел своего отражения в черной воде, но знал, что мог бы в нем увидеть. Его короткие аспидные волосы трепал холодный, пронзительный морской ветер севера, высокое небо было серым, хмурым, порезанным черными перьями странных торопливых туч. Ему было всего девятнадцать.

Он знал, что Асгерд давно уже спустился со скалы и стоял перед свежим могильным холмиком — собственными руками он похоронил то, что осталось от Сиггрид Саллиманн — его единственной сестры. Отдаленно кричали чайки, морской прибой монотонно и угнетающе шумел, накатывал к берегу и тихо разбивался и резался об острые черные скалы. Сыро, холодно…

«Может, прыгнуть?» — подумал тогда Блэйк. И что его держало в этом мире? Он смотрел в бесконечную морскую бездну, но думал не о ее воле и свободе, а о том, что он отныне убит. Скован. Брошен…

…Потерян.

Серые лишайники покрывали влажные соленые скалы.

«Короли не ведут неразумных войн», — вспомнились слова его наставницы. «Будь в ней хоть крупица разума, — прошептал Блэйк в морскую пучину, — госпожа была бы жива».

Шаг вперед — и он падает со скалы. Зажмуривает глаза, а когда открывает их, уже стоит в том темном, пропахшим дешевым вином месте.

— Нет, — шепчет чародей сквозь сон, возвращается в другую размытую реальность, хватает с обшарпанного стола нож и режет руку, но проснуться, вырваться из ужаса сновидения не может.

Ему всего четырнадцать, — совсем еще мальчик, но его взгляд уже тогда был холоден. Ему привычны звуки, наполняющие душные крохотные комнатки, эти дешевые простыни и кислое вино в грязных бутылках.

— Мама? — тихий голос, — Стиг еще не вернулся?

Но в ответ слышится хлопок тяжелой двери и истошный скрип разваливающейся койки, а потом пугающий резонанс — стекла неумолимо дрожат; изорванные занавески поднимаются в воздух юрким сквозняком, пробирающим до костей. Была ранняя, холодная, северная весна.

Блэйк чувствует, как к горлу подступает ком, а глаза слезятся. Голова кружится от кислого запаха, переплетающегося с душком пыли и грязи, немытого потного тела и нечистот из дорожной колеи. Тогда тот город был еще совсем маленьким, забитым, грязным. Он расцвел слишком резко, но с тех пор твердо удержал позиции культурной столицы Северной империи.

Дверь с истошным скрипом несмазанных петель открывается, и лысый старый монах как-то странно смотрит на него, еще совсем мальчика со страшным взглядом.

— Бог милостив, мальчик, — тихим, услужливым голосом произносит черный монах и опускает серый мутный взгляд рыбьих глаз без ресниц в пол.

Но Блэйк знает, что никогда не дождется той божьей милости.

— Ложь.

Безымянный постриженник поднимает на нескладного мальчика глупый, кроткий, овечий взгляд и мысленно успокаивает себя тем, что юный еретик пока еще слишком глуп, неотесан, и его разум все еще не может постичь того, сколь милостив его Бог. Но он ошибался. Потому что мальчик уже сполна вкусил божью милость, о чем говорили его…

— …Богохульство, — мягко лопочет монах и крутит в руках символ веры.

Блэйк усмехается, опускает священные лики изображениями в стол и молча уходит. И что для него эта вера, которая и гроша ломанного не стоит? «Покажите мне Бога, — говорил он, когда вытаскивал с того света солдат — участников очередной войны, — и я склоню голову в сторону его лика. А пока не говорите мне о вашей вере. Ибо будь она существенной, этого паренька бы вынесли с поля боя живым».

И Блэйк просыпается, чувствуя, как по спине катится холодный пот. Он смотрит на свои руки, но по ним не течет чужая кровь, касается своих волос, но они давно уже накрывают его плечи аспидной волной, прощупывает пальцы, но они ровные и целые. «Сон», — выдыхает он и мягко опускается на подушки. Очередная попытка смочить пересушенное горло оказывается успешной; чародея не выворачивает, и он жадно и шумно осушает стакан, а холодные прозрачные капли текут по щетинистому аккуратному подбородку, потом — по крепкой шее и продолжают свой путь по обнаженной широкой груди, впитываясь в натянутое одеяло.

Аскеля нет, остались только тонкие отклики зачатков чародейского запаха: свежего и отдающего холодной предрассветной влагой. Солнце почти село, в комнате начинало смеркаться; теперь Блэйк понял, отчего ему снился пронзительный сквозняк — из открытого окна тянуло живым холодом, шевелящим тяжелую ткань темных плотных штор. Он попытался встать с постели, но, кусая губы, свалился снова, чувствуя боль и раздражающую слабость в теле. Мысль щелкнуть пальцем и потратить мизерный объем магии была спешно выброшена из головы. «Слишком слаб», — подумал чародей и печально поднял потемневшие глаза к потолку.

Он понимал, что все это стоит просто пережить, лишний раз перетерпеть и отказаться от использования магии, накопить силы и выплеснуть их потом внутрь себя, разливая целебные потоки магии по каждой клеточке тела. Тогда и шрам покинет изуродованное плечо, и израненный бок срастется, и чернильные синяки сойдут с тела, а его глаза снова приобретут нечеловеческий блеск — явный показатель его мощи. А пока ему придется обходиться помощью Аскеля и слабеньких остатков артефактов. «И все-таки магия — самое отвратительное, что могло со мной случиться».

***

Аскель тихо прошмыгнул в комнату наставника перед сном — в батистовой безразмерной рубашке, болтающейся на худом, плоском, лишенном рельефа теле, а узкие тканевые брюки плотно прилегали к его длинным тонким ногам. Блэйк чутко дремал, даже сквозь этот поверхностный сон слышал каждый шорох и тут же раскрыл глаза, едва заслышав приближающуюся мягкую поступь. Впрочем, он даже не собирался подниматься, только сильнее натянул одеяло в безуспешных попытках согреться и печально посмотрел на пустой стакан — организм настойчиво требовал воду.

— Не спите? — тихий, уже сломанный и чуть огрубевший юношеский голос разорвал тишину.

— Закрой уже окно, — устало проговорил Блэйк.

Сквозняк тревожил легкий полупрозрачный батист, а приятный, густой, сумеречный свет только смягчал хрупкий силуэт. Короткие волосы Аскеля шевелились с каждым вздохом холодного ветра. Он закрыл окно, задернул шторы, погружая комнату в кромешную тьму, которую так любил его мрачный наставник. Тусклый молочно-белый огонек теплился по правое плечо адепта.