Адепт (СИ), стр. 43

— Понимаете, у нас семья была большая, да и в деревне, сами ведь знаете, все работают… Чтобы просто выжить… Вот и летом, когда было очень жарко…

Аскель оборвал речь, надолго задумался, впрочем, Блэйк не торопил его, а лишь из последних сил держался, чтобы не упасть в обморок от потери крови и физического истощения. По пальцам одной руки можно было пересчитать те случаи, когда ему действительно было настолько плохо. Чародей утомленным взглядом следил за замершим с болотными травами в руках пареньком, но его мыслей не слышал — все мешалось, путалось, а толк уходил от него каждый раз, когда он пытался уловить его. Рану вдруг обдало жаром, что-то резко кольнуло в ней, и колдун едва сдержался, чтобы не простонать в голос. Он совсем не чувствовал магии в своем теле.

Аскель пропал из комнаты с тяжелым застоявшимся запахом и очутился на жарком, бескрайнем поле, где высокое раскаленное солнце палило так, что воздух на горизонте дрожал, размывая отдаленное червонное золото высоких спелых колосьев. Жаворонки переливались где-то высоко, где их не было видно, редкие мошки звенели, изредка из золота пшеницы вспархивали куропатки; тишину мерно нарушали взмахи кос и серпов, с этой же смесью порой мешались протяжные нудные песни жнецов. Его огромный широкоплечий отец, в которого он явно не пошел ни телосложением, ни смуглостью кожи, ни тяжелым норовом, шел впереди всех, баритоном извергая предсказуемые куплеты. Аскель бегал между жнецов; тогда ему, летнему мальчику, только-только исполнилось семь лет.

Местный зевака плелся за огромным бородатым жнецом, но косой взмахивал резко, срезая колосья у самой земли. Мальчик увлеченно плелся за матерью, которая шла за жнецами и связывала золото пшеницы в снопы.

Солнце пекло нещадно, близился полдень, и работы в поле подходили к концу. А кому хочется встретить на своем пути полуденную невесту*, кружащуюся в пышном ароматном поле и нарушающую его благородную тишину звучным, но мертвым пронзительным смехом? Порыв горячего душистого ветра прошел по золотому морю, колыхая огромную, монотонно шуршащую волну пшеницы. И тогда пугливая куропатка вспорхнула в небо, а зевака, занося косу, прошелся лезвием не по колосьям, а по икрам того, кто был впереди, срубая широкоплечего, как воск раскаленным ножом.

И тогда алая кровь, пульсируя, брызнула на сияющее на солнце золото, а впереди, у одинокого дерева, послышался истошный визг, перешедший в тот самый звучный, но мертвый смех, разливающийся по слепящему глаза морю…

— …Да, тогда было так жарко, так душно и… Понимаете, моему отцу, — голос был сухим, будто придушенным сдерживаемыми слезами, — ноги косой подрубили. Глубоко, он ходить не мог, а стояла невыносимая жара, ночью спать невозможно, и раны начали гнить. И что делать — черт его знает!

— Успокойся.

— И тогда, — парень опустил взгляд в пол и сжал живи-траву в руках, — слепая старуха сказала, что эти травы помогут. Ну и я помогал отцу. Он хоть и здоровый был, как-никак кузнец, а ослаб, чуть не умер. И ничего. Даже те страшные раны оставили после себя лишь шрамы.

Аскель растер сухие веточки в порошок и ссыпал их в керамическую посудину.

— Я промою раны и кое-что попробую, — сказал он тихо, но решительно, — и принесу воды. Только не гоните меня. Пожалуйста.

— Тебя отгонишь… — чуть улыбнувшись, проговорил колдун и бросил серый взгляд на окно.

***

Пропитанная кровью когда-то идеально белая рубашка ссохлась с телом, а на том месте, где соприкасалась с раной, была черной от крови. Тяжело дыша, Блэйк едва поднялся в постели, а к воде больше не притронулся — скрутило в рвотном позыве с первым крохотным глотком.

— Она совсем присохла, — тихо проговорил Аскель после неудачных попыток безболезненно отделить рубашку от резаной раны на боку, — ничего не выходит.

— Тогда отрывай, — холодно сказал колдун.

— Но ведь…

— Все в порядке, — мягче, вселяя какую-то тень уверенности, прозвучал глубокий хрипловатый голос.

Аскель осторожно расстегивал пуговицы на запястьях, стягивал потяжелевшую от крови ткань, ненароком касался прохладной шелковистой кожи, но не видел в этом совершенно ничего такого, что могло бы вызвать на его лице и тень смущения. Сейчас плевать он хотел на то, что чародей совсем близко, что так пахнет не так, как раньше, а иначе, по-человечески — кровью, потом и пылью, и что он, такой сильный, этот лидер, так нуждается в его помощи. На руках и ребрах проступили чернильные синяки, кожа на спине содрана, но стоило юноше стянуть с правого плеча светлую мягкую ткань, как рубашка выпала из его рук, а чародей, буркнув что-то особо злое, мотнул головой в сторону, рассыпая спутанные волосы по широкой разодранной спине.

— Ожог, — не выжидая расспросов, выдал чародей, — старый, ошибочный, забытый временем и проступивший в силу моей до тошноты омерзительной беспомощности ожог.

— Разве вы не можете… убрать его? Наложить фантом. Я читал, что это умеют многие чародеи.

— Я — нет. А ты — вполне, только не с теми силами, Аскель. Такие они, особенности моего чародейского организма. Знаешь, уметь пользоваться магией — самое отвратительное, что могло со мной случиться.

Аскель молчал, покладисто слушал и промывал глубокую рану теплой водой, то и дело отжимая окровавленную ткань и прикладывая ее снова к искалеченным ребрам. Ему вспоминалось, как он точно так же промывал раны отца, а потом бинтовал страшные глубокие порезы и видел эти чудовищные мышцы и ткани, разорванные лезвием косы.

— Одно дело, — продолжал Блэйк, — смотреть на чародеев со стороны: видеть, какие вещи они вытворяют, а другое — творить эти вещи и платить бесплодием, моей слепотой и этим нескончаемым напряжением, войнами, убийствами. Я привык, но мне правда жаль тебя, жаль, что ты, такой молодой, обязан теперь быть в нашей братии, на побегушках у империи. А уж империя тебя погоняет изрядно: одно слово, один жест — и ты без права на возглас встанешь в перебитом отряде, в первом ряду, лицом к поднятым копьям, и никто, поверь, никто не посмотрит, что тебе восемнадцать. Порежут, забьют ногами. Без колебаний.

Аскель густо насыпал порошок из живи-травы на рану, но бинтовать не стал — бесполезно. Придется слишком часто уделять внимание ранению. Чародей расслабленно, но обессиленно и неподвижно лежал в постели, все так же тяжело вдыхая густой застоявшийся воздух. Было за полдень. И тогда Аскель, опустив правую ладонь на разрезанный бок, а левую — на собственное сердце, тихо прошептал заклинание, и кончики пальцев заискрились сиреневым.

— Откуда ты… — но Блэйк не договорил. Простонал и вдруг понял, что боли почти нет.

Рана успокаивалась; странным образом незамысловатый порошок действовал, и кровь не сочилась, а пульсация больше не тревожила. Магия юноши, хрупкая и нежная, как крылья бабочки, усмирила боль. Чародей устало смотрел в окно, где было совсем тихо, тихо так, что тонкие веточки ясеня даже не колыхались. Солнце, стоящее в зените, заливало белым светом замковый двор — белый, чистый, обширный, но так испорченный корявыми пальцами черных стволов роз. Адепт молчал, даже не смотрел на наставника, а тихо сидел на краю постели, рассматривая собственные руки. Руки, которые смогли помочь его господину. А может, кому-то более значимому, чем просто наставник.

— Как ты сделал это? Кто тебя научил, Аскель? — тихо спросил чародей.

— Я сам нашел это заклинание. Оно пришло ко мне во сне. Я боялся говорить вам об этом, но сейчас почувствовал, что оно поможет. Ведь помогло же?

— Мне намного легче. Вы приятно поражаете меня, молодой человек.

Аскель, вспыхнув, протяжно выдохнул, опустил ноги на пол и поднялся, машинально приглаживая пятерней темно-русые волосы. Он чуть раскрыл окно, пуская в комнату свежий воздух, коротко бросил мутный взгляд на чародея и направился к двери, чувствуя, как легко дышать морозным воздухом, разбавившим эту тягучую металлическую муть, и как горят его скулы. Он нажал на дверную ручку.

— Стой, — короткое, безэмоциональное.