Адепт (СИ), стр. 38

Юноша едва дышал, не шевелился, но его плечи были покрыты волдырями, кожа иссечена будто тонким-тонким хлыстом, а смотреть на изувеченную разодранную грудь было страшно. Он стал совсем холодным, неподвижным, уже не бредил. Грим много раз пытался разобрать несвязную путаную речь, нечеткие слова. Листок исписан, запачкан каплями чернил: «Все решит Нехалена. Пять долгих лет. Ты уйдешь, но сможешь ли пройти путь до конца? Вихт точно знает, что делать. Безликий уже близко!» Что обозначал весь этот бред, гоблин не знал.

Наргсборг утопал в лучах погибающего рыжего солнца.

Срок Аскеля истекал.

Комментарий к Глава двенадцатая: «На ярком солнце»

Изначально я хотел написать целую главу, но объем выходит чудовищным. Так что извольте довольствоваться пока этим, ибо иначе я никак не могу скомбинировать, пришлось разделить.

Ну, что ж, такие дела.

––––––––––––––––––––––

п/беты

*Бета безумно ждет новой отдушины, ибо автор, не жалея себя, пишет-пишет-пишет, создавая настолько яркие и живые пейзажи, которые просто отказываются отпускать из своих цепких объятий…*

========== Глава тринадцатая: «Волчий корень» ==========

— Давай же! — рявкнул чародей, ускоряя жеребца ударом плети, — быстрее!

Солнце уже касалось черной линии острых клыков Северных Копей.

Перья легких рваных облаков окрасились в золотисто-красные тона с алыми прорезями, сухие мертвые травы, казалось, ожили в последних лучах, и напряженное, обеспокоенное лицо Блэйка приобрело золотистый теплый оттенок, совсем противоречащий мертвым холодным глазам. Он пересекал те Ведьминские Пустоши, на которых стоял много лет назад. На которых видел смерть, боль и лишения, жестокость и безумие.

«Столько лет здесь не росла трава…» — пронеслось в сознании. Но трава и в самом деле не росла на этой земле почти десять лет. Выжженная почва не могла дать поросли; искалеченная, залитая кровью и расплавленным металлом, она была бесплодной, голой и черной, забитой и обиженной, а сейчас забыла былое и покрылась ароматными высокими травами, которые и не помнили тех времен, когда их предшественники горели в огне.

Блэйк вздрогнул, когда услышал грохот стали и конский топот. Вздрогнул и что есть сил ударил жеребца, пуская в головокружительный галоп по бескрайним Пустошам, где не росло ни одно дерево. Конь хрипел, тяжело дышал, но Блэйк был в беспамятстве, только сильнее подгонял животное, рассекая в кровь бока. Картинки прошлого проносились у него перед глазами…

Он будто видел те хоругви южан, пехотные и конные полки, поднятые в воздух черные копья с насаженными головами солдат севера. Будто видел рваные горящие знамена, бьющиеся на ветру, отождествляющие то, что армия жива, что еще не склонила головы. И знамена сгорали одно за другим, штыки и копья с треском ломались о стальные доспехи. Люди горели живьем, жарились в латах, а потом, когда тела в перебитых доспехах бросали кузнецу, он разворачивал сталь, выламывал ее и по кускам вытаскивал обугленные тела. И рвались плащи, и звенела сталь мечей, свистели в небе стаи горящих стрел, а потом рушились на батальоны воющим горящим потоком. И умирали люди: и те, кто был молод, и те, кто был стар. И трупов было столько, что вынести с поля боя всех было чем-то нереальным.

Конский топот настигал его, латы гремели все громче и отчетливее, но чародей боялся обернуться. Он знал, что увидит отголосок прошлого, да такой, что снова начнет сходить с ума, как это было много лет назад.

«Война — такая вещь, Блэйк, — говорила когда-то Сиггрид, — которая никого не обходит стороной. Хочешь, не хочешь, а император требует, да и сама она, эта война, подобно чуме охватывает каждого, лишая жизни, близких людей, крова. Знаешь, чем прекрасна война? Нет? А прекрасна она, юноша, тем, что равняет каждого перед смертью. Ей не важно, барон ты, император ты, или крестьянин-пахарь; ее не интересует, сколько тебе лет, какова твоя родословная и сколько твоего золота лежит в банке. Всадит стрелу в спину и тому, и другому и третьему, и никто ее не осудит. И все будут равны, понимаешь, в чем суть? Героем сможет стать пастушок, который захватит знамя врага, а трусом будет какой-нибудь, скажем, князь. Вот он-то будет бояться за себя, поэтому и закроется своими приближенными или поползет на коленях к врагу в то время, как мальчишка из перебитого диверсионного отряда и под пытками не расскажет, где ошиваются его соратники.

Ты знаешь, что такое истинный героизм? Знаешь, в чем он заключается? — спросила однажды она девятнадцатилетнего Блэйка. — Истинный герой отличается от труса только и всего, что страхом. Не ожидал, не так ли? Штука в том, что трус боится за свою жизнь. Он трясется над ней, как нищий над медной монеткой, да только толку с этого? Как нищий теряет монетку по неосторожности, так и трус теряет жизнь по воле случая. Никто не любит таких людишек, которые пекутся только о себе. Но и истинный герой тоже боится, ты помни это. Блэйк, страх — это естественно, это не позорно. Отнюдь — это признак того, что ты еще жив, что еще дышишь! Настоящий герой тот, кто боится. Но не за себя, а за других, понимаешь? Когда человеку есть что или кого терять, он на многое готов. Когда-нибудь ты поймешь это, Блэйк, наверняка поймешь. Только запомни то, что я сказала тебе. А теперь что нужно вспомнить, молодой человек? — спросила наставница, перебрасывая через плечо тяжелую черную косу.

— Вспомнить, что смерть никого не щадит, и сталью отточенной грани прорубить себе путь к жизни, госпожа.

— Прекрасно. Как всегда прекрасно. А теперь, юноша, перестаньте шмыгать носом. Поздно лить слезы, Блэйк. Время бороться».

Призрак с голым черепом настиг его быстрее, чем ожидал чародей. Гремя сталью тяжелых лат, он, восседая на огромном истлевшем коне, летел вровень с ним, скаля мертвое лицо и вознося красный штандарт с золотым семилучевым Южным Солнцем в пылающее в закатных лучах небо. Остатки волос призрака пучками развевались в воздухе вместе с рваным плащом, призрачная пыль — крупная, черная — потоками летела с духа падшего воина.

— Живой, — оскалился призрак, выше поднимая штандарт, — и покойник в то же время! Саллиманновский выродок! Решил умереть!

Блэйк не хотел его слышать, но гулкий, разливающийся эхом мертвый голос разливался в его сознании. Жеребец хрипел.

— И что ты мне сделаешь, колдун? Убьешь? А я уже мертв!

«Исчезни, — думал Блэйк, — только оставь меня!» Прошлое настигло его в лице призрака павшего воина. Чародей не помнил его, но снова видел перед собой пылающие алым пламенем Пустоши, горящие знамена, воздетые к небу копья и мечи. Видел то, как гибли один за другим люди, как истошно кричали те, кто горел внутри собственных доспехов. Он видел ту скачку и шум, и кровь, и крики умирающих. Чувствовал вонь гниющих трупов, выпущенных внутренностей и сожженной плоти. Он слышал вопли, возносящиеся высоко в небо, закладывающие уши… Он видел то, о чем мечтал забыть.

Плеть свистит в воздухе, жеребец летит из последних сил, покрывается мылом, но Блэйк не видит этого. Он не видит пылающего заката, низких сухих трав и темнеющих Копей, которые так близко, не ощущает ледяного ветра, нет… Он видит то, что видел много лет назад, видит смерть и огонь на черной, промерзшей той зимой земле без снега.

Широко раскрытыми глазами он смотрит в небытие, туда, где нет ничего; его руки часто-часто дрожат, он не владеет собой и чувствует панику и ужас, которые не ощущал много, много лет. Блэйк не замечает усталости и того, что его жеребец больше не выдержит, не замечает россыпь камней, виднеющуюся впереди, а пытается сбежать от страха, от самого себя и того, что в мыслях преследует его, подводя к черте безумия.

Конь спотыкается о камень, на полном скаку падает на землю, и чародей вылетает с седла, падает, ударяется о промерзшую почву и камни ребрами и катится пару метров, раздирая ладони. Он лежит на земле, пытается прийти в себя, очнуться от внезапно нахлынувшего видения и растерянно смотрит в золотистое бескрайнее небо… Которое меркнет. И солнце почти спряталось за линией горизонта, а Пустоши заволакивают густые тягучие сумерки. «Аскель, — проносится в прояснившемся сознании, — Аскель умирает…»