Адепт (СИ), стр. 37

Магия больше не грела, пальцы немели, коченели, а ткань на руке, которая уже давно пропиталась кровью, начала замерзать и растирала свежие глубокие раны. «Потратил. Потратил все, что было, — пронеслось в сознании Блэйка. — Теперь все мои фокусы заменит сталь, а я окажусь в человеческой жалкой шкурке. И почувствую боль, холод, жажду, усталость… Почувствую, что живу. Что не просто существую, а могу быть живым, таким, каким был когда-то, пока не позабыл то, что когда-то давно, непостижимо давно, ощущал страдания и боль в серой гнилой душонке. Сейчас, когда сила так требуется, она покидает меня. И я и представить не могу, каким образом раскрою телепорт и успею спасти мальчишку. Если меня так штормит от телепортации Асгерда, то что будет потом, когда открою свой переход? Потеряю руку, ногу? Или вообще не вернусь? Быть может, проскочу. Ибо кто же я тогда, как не Ифрит? Ибо кто же я тогда, как не знаменитый «продал душу за удачу» Блэйк Реввенкрофт?»

Вороной жеребец сбавил темп, захрипел, почувствовал усталость только тогда, когда обычная лошадь уже протянула бы ноги. Но ведь это длинногривое создание не было обычной лошадью. Порождение колдовских чар, зачарованный жеребец с дьявольской выносливостью и скоростью, с утонченными чертами корпуса и маленькой аккуратной головы. Сильнее на длинных дистанциях любой скаковой, стройнее и выше любого хваленого чистокровки в ногах, это магическое существо неслось легко и быстро, преодолевая огромные расстояния, непосильные даже самым выносливым. Блэйк взмахнул черной плетью, с рывком опустил ее на круп жеребца, рассекая лоснящуюся, блестящую на солнце шкуру, ускоряя его. Кровь темными густыми разводами поползла по шкуре из рассеченной раны, а металлический запах понесся по ветру, уходя куда-то вдаль. Снова послышался вой.

Впереди лежал холодный серый валун, высокий и гладкий, выточенный степными ветрами в течение многих сотен лет. Вокруг мертвого камня росли голые колючие кустарники, но Блэйк и не думал объезжать, а только подогнал жеребца и снова занес в воздух правую руку, сжимая плеть. Удар ускорил коня, и тот, оттолкнувшись от промерзшей земли, перемахнул через огромный валун, даже не зацепившись за него и краем копыт. Волчий вой стал громче.

Когда Блэйк обернулся назад, пятеро серых больших волков уже нагоняли уставшего жеребца, обнажая клыки и ускоряясь, чувствуя запах свежей крови. Чародей завел руку за спину, прошелся по лаковым ножнам, инкрустированному эфесу, и полутораметровый клинок зашипел, выскальзывая на свет. Тот волк, что был ближе, бросился на круп жеребца, оскалившись, но сталь взвыла в воздухе и полоснула его, сваливая на землю. Хищник кубарем покатился по земле, визжа от боли, а серая шерсть становилась красной. Пригибаясь, Блэйк доставал лезвием одного за другим, вспарывая животы и выпуская внутренности. Он стряхивал кровь с клинка, замахивался и, выворачивая кисть, рубил снова, прямо на скаку, не сбавляя скорости. Последний волк с разбитым воющей сталью черепом повалился на землю, и чародей, опустив клеймор в ножны, наискось лежащие на спине, пустил жеребца шагом. Но лишь на несколько минут, потому что солнце начинало медленно опускаться.

***

— Жарко, — едва прошептал Аскель потрескавшимися до крови губами и с трудом разомкнул глаза.

Все было белым. По крайней мере, так ему казалось, потому что света оказалось слишком много. Он попытался пошевелить рукой, но лишь услышал звон цепей. Попытался дернуть ногой, но только обжегся раскаленным металлом оков. Семь пылающих солнечных дисков, стоящих высоко в безоблачном белом небе, казалось, сжигали его кожу. В горле пересохло, взмокшие короткие пряди темных волос прилипли ко лбу, а соленые капли, до тошноты раздражающие, ползли по лицу и стекали на растрескавшиеся губы прямо в раны. Кожа невыносимо горела.

Даже легкий ветер причинял физическую боль. Аскель лежал на пылающем золотистом песке в рваном тряпье, с оголенной грудью, руками и животом. Он попытался посмотреть, что с его руками, но увидеть смог только вкопанные в песок колья, от которых тянулись металлические цепи. Много цепей. Небо было белым, неестественно бесконечным, высоким, в котором пылали семь раскаленных светил. Аскелю хватило сил поднять голову и увидеть, что грудная клетка покрыта спекшейся кровью, вырисовывающей семилучевой кровавый круг. На белом небе появились черные точки.

Он смотрел болотно-зелеными глазами в это небо и все вглядывался в эти точки, которые становились все больше и больше, медленно приближаясь. Точки стали птицами — большими, с загнутыми когтями, с коричневыми маленькими глазками, хищно блестящими на аккуратных головах с торчащими серыми перьями. Птицы опустились рядом с закованным в пылающий металл парнем. В его глазах читался страх. Панический ужас, возникающий при мыслях о том, что когти у созданий загнутые, длинные, острые, а клювы тупые и широкие, при мыслях о том, что он скован и пошевелиться не сможет при всем желании.

Большая черная птица с серой головой медленно взмахнула большими крыльями, поднялась в воздух и опустилась на грудь Аскеля, растопырив острые крючковатые когти. Юноша замер, ждал, когда же, наконец, лишится чувств, но был бодрее всех бодрых, а птица, глядя прямо в душу, вонзила когти под кожу, цепляя ее и натягивая, как на крюках. Боль оказалась чудовищной, острой, дикой, лишающей рассудка, а Аскель не мог даже вскрикнуть. Он ничего не мог, кроме как лежать на раскаленном обжигающем песке и ощущать, как его кожа натягивается на острые когти, как рвется, и как горячо бежит кровь с груди по бокам, а затем на золотистый песок.

Натянутая на крючковатые когти кожа начинала рваться, кровь текла сильнее, но птица вдруг отпустила его, разжав лапы, взмахнула крыльями, резанув пером лицо юноши, и поднялась в небо. За ней же поднялись и другие, так же раскинули широкие большие крылья, с шелестом взмахнули ими и молча поднялись высоко в небо, снова становясь черными точками, а потом и вовсе пропали. Он снова остался один.

Время шло медленно, ползло, как улитка, а палило только жарче, и Аскель чувствовал, как сильно хочет пить, как сильно хочет вернуться в холодный замок, где нет этого пытающего солнечного света. Кожа на плечах покрылась водянистыми волдырями, кровь остановилась, спеклась, струпьями прилипла к израненной пережженной коже. Ветер раздулся сильнее.

Колючий раскаленный песок, поднимаемый ветром в воздух, набирал скорость и царапал поврежденное тело, принося невыносимую непрекращающуюся боль. Его время заканчивалось. Он умирал. И понимал, что умирает.

Птицы больше не появлялись — видимо, выжидали, когда Аскель умрет. «От чего? — думал он, — я скован, обездвижен, почти покойник. Чего они ждут? Неужели блеск их глаз обманчив… Мне казалось, что они понимают, как мне хочется сейчас закончить все это…» Ветер становился все беспощаднее, рассекал кожу, тревожил свежие раны, попадал песком в глаза. Ему хотелось умереть, прекратить муки, почувствовать спокойствие, уйти в небытие, но смерть в этом месте — предел мечтаний.

Аскель почувствовал, как по изувеченному телу что-то ползет, а когда с трудом поднял голову, увидел маленького паука, прямо в ямочке на истерзанной груди. Паучок был длинноногим, нескладным, почти белым — в песке не различишь. Это крохотное создание было обманчиво безобидным. «Наружность действительности не отражает», — сказал Блэйк как-то раз, когда стоял напротив портретной стены на втором этаже. Паучок дернулся и впился ядовитыми жвалами в кожу, впрыскивая яд, и тут же уполз, скрываясь в песках.

Жара сменилась холодом, день сменила ночь, а раскаленный мгновение назад песок стал прохладным. Ветер стих. Аскель попытался пошевелиться, проверить, держат ли его цепи, но с тяжелым низким стоном отбросил эту затею и вернулся к исходному положению. Тело больше не слушалось его. Он был парализован.

— Господин Блэйк… — простонал он, — помогите…

Яд попал в кровь, начал распространяться по телу, вызывая паралич. Он умирал.

— Аскель, — отрешенно проскрипел гоблин, не в силах что-то сделать.