Адепт (СИ), стр. 36

— Он растет в Северных копях, наверняка снимет интоксикацию.

— Я не успею туда добраться, Асгерд. От Наргсборга до Копей сутки пути, но и от Вальдэгора до замка мне галопом двое суток ехать. Неужели конец?

Старик опустил руку в карман, а затем протянул чародею сморщенную ладонь, на которой сверкали прозрачные граненые камни.

— Вставай в круг. Смотрю, мальчишка тебе дорог.

***

Расставленные по форме девятилучевой звезды камни задрожали, вспыхнули молочно-белым цветом и, звеня, поднялись в воздухе, играя бледным светом на лице чародея, держащего на руках совсем еще юного паренька, с которого капала кровь.

Камешки пошли трещинами, зазвенели громче, бились в воздухе, как птицы, пойманные в сети, и вдруг замерли и рухнули на голые камни, разбиваясь на тысячи микроскопических сияющих осколков.

Вспышка света осветила Вальдэгорскую площадь перед зданием, воздух загудел, закружился и тут же стих, а свет померк. Камни стали тусклыми.

— Удачи, Блэйк, — тихо проговорил Асгерд пустому месту и, опираясь на тяжелый металлический посох, пытался отдышаться.

========== Глава двенадцатая: «На ярком солнце» ==========

Он почувствовал, как тело свела знакомая судорога, как скрутило мышцы и как сильно сдавило виски. Бескрайнее пространство, абсолютно пустое, переливающееся сиренево-черным мерцанием с кроваво-красными и алыми проблесками, было воздушным и легким, таким прозрачным, что, казалось, он видел те сотни наслоений пространств и времен. Здесь не было запахов, ощущений, вкусов, но стоял глухой, закладывающий уши монотонный гул, лишь изредка разрываемый звуком разрушающегося выхода. Переходы. Неизмеримо древние бесконечные переходы, в которых неопытные чародеи бродили, подобно отбившимся от стада овцам, в которых терялись и пропадали навсегда, умирали, а потом и вовсе становились чистенькими скелетиками с отполированными колдовским ветром костями светло-бежевого цвета. Блэйк ступал на эту твердь — одну сплошную иллюзию, последний подарок утерянных Богов. Ветер трепал его черные волосы.

Его душило это пространство, оно сжимало его, не хотело пропускать дальше, но он все шел, шел, шел… Потому что Аскель умирал. Потому что темная, свернувшаяся на груди кровь начинала высыхать и склеивать его бледную с едва заметными веснушками кожу с легким батистом, четче и четче вырисовывая на худой мальчишеской груди Семилучевое Южное солнце. Блэйк нес его на руках и ощущал, как у паренька сводит мышцы, как выворачивает пальцы и сковывает спину с чуть заметной ложбинкой между лопатками. Он видел его беспомощно раскрытую шею, на которой багровыми пятнами проступали разорванные сети капилляров, видел едва раскрытые губы — пересохшие, обескровленные и серые. Короткие темные ресницы беспокойно дрожали.

Каменная арка замаячила на одном из бесконечных горизонтов, вырисовываясь правильным темным полукругом, чем-то напоминающим зеркало из-за тонкой завесы, стоящей в нем; завеса была полупрозрачной, дрожала от каждого легкого порыва колдовского ветра и переливалась радужными разводами, будто на воду вылили масло. По мере того, как чародей приближался к арке, он все отчетливее видел очертания древних темных камней, которые еще тысячелетия назад пошли крупными трещинами. Соседний переход хрустнул и обрушился.

Блэйк подошел к арке вплотную, позволил полупрозрачной завесе как следует рассмотреть себя и юношу, который снова вздрогнул от судороги, вывернувшей тело. Он тяжело дышал. Его лихорадило. Он тихо стонал от боли.

Полупрозрачное мерцающее нечто вспыхнуло белым светом, слепящим и без того почти невидящие глаза. Блэйк набрал в грудь воздух, оглянулся назад, туда, где ровно бежали вороной и горностаевый конь, и шагнул в свое измерение. Свет полыхнул еще ярче и резче, так сильно, что причинял боль даже тогда, когда чародей зажмуривался. Колдовской ветер больше не трепал его антрацитовые пряди.

Когда он раскрыл глаза, перед ним была знакомая щебенчатая дорожка, ведущая к тяжелой дубовой двери, вдоль которой торчали голые кривые ветки роз, распускавшихся летом огромными белыми цветами с тонким сладковатым запахом. Наргсборг звал в свои стены.

Предрассветное небо было серым, бледные звезды все еще маячили где-то высоко, и черные вороны, занявшие высокие дубы и ясени, топорщили перья. Блэйк сорвался с места, когда понял, что телепортация заняла не меньше двух часов, и вороны, раскричавшись, вспорхнули с голых веток, приветствуя мрачного повелителя.

***

«Успеть, успеть, успеть, выиграть время», — твердил себе Блэйк и вычерчивал на мраморном полу девятилучевую звезду кровью, в который раз полосуя ладонь стилетом. В центре большого круга стоял невысокий штатив с большим ограненным камнем дымчато-золотистого цвета, на конце каждого луча были разложены другие камни, гораздо более маленькие, но яркие и невыносимо сияющие гранями. Израненная рука болела. Блэйк ненавидел индивидуальные особенности своего организма, вынуждающие едва ли не каждый ритуал сопровождать кровопусканием и приношением жертв. Другого выхода не осталось. Он пошел бы на что угодно.

Старый гоблин стоял рядом, непонимающе глядел на хозяина, режущего руки и ругающегося себе под нос. Он уже видел, в каком состоянии был Аскель.

— И не забудь… — чародей еще раз провел лезвием стилета по свежей ране, пуская кровь, — … черт возьми… и не забудь, не смей отходить от него. Записывай все, что будет говорить, и связывай, если попытается что-то сделать с собой… Грим… — будто самому себе сказал Блэйк, — он вряд ли придет в сознание, но я рассчитываю на тебя. Береги его, как собственную жизнь. Я не останусь в долгу.

— Да, хозяин, — севшим голосом проскрипел гоблин.

— Иди к нему, — он наскоро обмотал изрезанную ладонь чистой тканью и вышел из круга, последний раз проверяя верность исполнения. Полутораметровый клеймор в лаковых ножнах был закреплен за спиной. — Ради Богов, иди к нему и не спускай глаз.

Блэйк вышел из замка и влетел в седло. Вороной жеребец мотал мордой и обметал ноги длинным хвостом. «Сутки. Двадцать четыре часа, чтобы добраться до Копей. Час на дело. Может, больше. Телепортация. И это при лучшем раскладе, — он прошелся здоровой рукой по крепкой черной шее. — Загоню, сгублю лошадь, истрачу последние активные камни и ради чего? А если не успею?.. — пронеслась страшная мысль в сознании. — Не позволю, — ответило полыхающее странным пламенем нутро, — не в этот раз».

— Не в этот раз, — проговорил Блэйк в растворяющиеся утренние сумерки и погнал коня через леса и степи, выжимая из животного все, что в нем было.

Солнце слепило глаза, но было холодным, противоречащим тому, что творилось в душе чародея, который, пригнувшись в седле, уже не натягивал на лицо черный капюшон, то и дело слетающий на высокой скорости. Копыта жеребца глухо и часто стучали по промерзшей земле, втаптывая в окаменевшую почву сухие мертвые травинки, а ворон, оперение которого было едва ли не зеленым в лучах высокого солнца, несся по правое плечо чародея, не отставая и на метр. Обширные степные просторы были пустыми, безжизненными, холодными и одинокими, столь обнищавшими живыми существами, что только вольный ветер разбавлял мертвенную тишину. Чародей гнал.

Хотя встречный холодный ветер закладывал уши, развевал плащ и заплетенные в хвост волосы, он услышал в порыве волчий истошный вой. Жеребец не сбавлял ходу, Блэйк, согнувшись, прищуривал серебристые глаза от сильного ветра и пытался увидеть на линии горизонта волчью стаю. Зрение подводило его уже в который раз. Северные Копи, те высокие, острые, угловатые горы с ущельями, каньонами и пещерами уже темнели где-то на горизонте, пока еще очень далекие, но уже отчетливо контрастирующие с бесконечным светлым небом. Серые перья облаков касались острых клыков Копей, скользили по ним, резались, расплывались и летели дальше — медленно, величаво, тяжело. Сухие травы, черные, рыжие, израненные, шелестели глухим шепотом от неутихающего северного ветра, полынь начинала источать резкий запах каждый раз, когда подкованные копыта беспощадно втаптывали ее в промерзшую почерневшую землю. Но Блэйк не чувствовал этот сносимый ветром запах. Он не чувствовал уже ничего.