Адепт (СИ), стр. 29

— Что это? — спросил он, не сводя глаз с синяка на ее руке, повторяющего отпечаток руки.

Катрин спешно одернула рукав и, опустив голову, положила котенка на место, а сама села на стул и замолчала, потупив взгляд грязно-голубых глаз. Парню показалось, что она вот-вот расплачется. Он ошибался.

— Что это было, Катрин? — Аскель впервые назвал ее по имени и подошел прямо к ней, пытаясь уловить опущенный взгляд.

— Упала, — буркнула девочка.

— Ага. На чьи-то пальцы, которые хотели сломать тебе руку.

— Ой, да не позёрничай! — вскрикнула Катрин, — не делай вид, что ничего не понял! Все они, все чародеи такие! И господин Персифаль такой, потому что мужчина, потому что он старше и умеет все, а я — бездарное отродье, девка, свалившаяся на его голову! Потому что я — девица, а девицам незачем знать тонкие аспекты магии, незачем делать нечто большее, чем рожать детей и драить пол! И ты такой! Прячешь под одеждой ссадины и синяки, потому что все наставники такие. Жестокие, показушные и лживые!

Аскель подошел к Катрин вплотную и погладил ее редкие светлые волосы, а сама она всхлипнула и закрыла лицо ладошками, хотя сдерживалась, чтобы не расплакаться. Аскель смотрел на нее — хрупкую, обиженную, униженную своим наставником и понял, как хорошо живет. Понял, кто такие чародеи и что прячут где-то в тени, где никто не может увидеть сокрытого. Их пороков, злости, безжалостности и тщеславия, высокомерия и самолюбия, граничащих с помешательством. Он понял это. Ему стало ясно, как день, что его господин знает, кто такой Персифаль Альшат; стало понятно, что он спокойно относится к этому, как к чему-то должному. Они — чародеи, блистательная элита, властелины миров. Что им до таких, как Катрин Шеат? До таких, как он сам, Аскель бесфамильный, ставший Хильдебранндом без прошлого по одному слову сиятельного мастера — Блэйка Реввенкрофта, Ифрита, чьи глаза мертвы и холодны. Но он был благодарен ему. Благодарен тому, кто дал право на жизнь и существование. «Что бы ни происходило, — подумал Аскель, — мой господин в разы снисходительнее Персифаля, который улыбался мне и ему, но становился безжалостным, когда улыбаться было некому. Когда он мог быть тем, кем был.

Кто они, чародеи? Сколько лет живет в этом мире господин Блэйк, что соглашается с тем, что вино помнит его молодость? И почему он, с холодными руками, пустым взглядом и таким переменчивым, необъяснимым характером сошелся с живым Персифалем? Что их связывало? Война, которая была больше восьмидесяти лет назад? Но этого просто не может быть. И я уверен, точно уверен, что как бы там ни было, господин Блэйк гораздо живее. Хотя бы потому, что всегда заботился обо мне. Хотя бы потому, что не убил, вопреки словам Грима».

— Мне повезло чуть больше, — тихо проговорил он, прикрывая болотные глаза.

Вскоре Катрин успокоилась и извинилась за то, что сорвалась, но Аскель и не держал на нее зла или обиды. Разговор завязался быстро, и вот уже полтора часа они говорили о том и о сем, что они могут, что хотели бы уметь и как жили до того, как вошли в этот неизведанный для них мир, где бессердечные на вид колдуны были в сотни раз живее и мягче тех, кто улыбался, а за спиной держал острый мясницкий нож. Но Аскель не вдавался в подробности, говорил коротко и поверхностно. Потому что этого требовал Блэйк. Потому что он хотел делать так, как приказывал, а в последнее время просил, его господин.

***

Персифаль сидел напротив Блэйка, перекинув ногу на ногу, и все смотрел на него, впечатывая в разум образ, который начинал забывать. В просторной комнате с длинным столом они были наедине, без свидетелей.

— Твое здоровье, дорогой мой Ифрит, — поднял золоченый кубок с вином Альшат.

— Твое здоровье, — улыбнулся Блэйк и вместе с собеседником приложился к темному терпкому вину, оставляющему после себя приятное, чуть горьковатое послевкусие.

Большой черный пес с гладкой шерстью и вытянутой мордой лежал в ногах хозяина, изредка дергая высокими ушками, реагируя на голоса. Сколько чародей помнил своего товарища, столько и жил у него этот пес — явное порождение магии. В комнате было тепло и довольно светло из-за обилия канделябров с горящими свечами, а во всем поместье стоял крепкий запах сандала; мягкие отблески пламени делали короткие волосы южанина еще ярче, красивее и насыщеннее.

— Дело есть, Блэйк, — переплел пальцы Персифаль. — Знаешь, я все думал, что ты так и будешь один, что как-нибудь откосишь и до скончания дней своих будешь гнить в своем замке. А тут заявляешься, таким, каким был раньше, кстати, — выхоленным, выряженным, да еще и при ученике, который эманирует так, что мне на виски давит.

— К чему ты клонишь? — поднял холодные глаза Блэйк и скрестил руки на груди.

Персифаль нервно хихикнул и перевел взгляд на золоченый кубок. Он прокашлялся, одним махом добил вино и, будто собравшись с мыслями, продолжил:

— Только вот не смотри на меня своими глазищами! — нахмурился он. — Я это к тому, что во всем нужно искать выгоду. Как ты говоришь, цель оправдывает средства? Блэйк, ты вот посмотри: я богат, ты богат, я влиятелен, ты влиятелен — разве удержишься?

— Ну и? — недовольно вскинул бровь колдун, — я-то тут при чем?

Персифаль выдохнул и, опустив руку под стол, погладил черного пса.

— Нам нужно объединиться. Нужно поженить Катрин и Аскеля. Образовать новую чародейскую династию и сколотить на этом состояние.

Блэйк выпрямился в резном кресле, приложился к вину и посмотрел в глаза Персифалю, чувствуя, что его то ли бревном по голове ударили, то ли водой облили. Впрочем, если посмотреть на ситуацию несколько иначе, предложение чародея можно было бы расценить, как вполне выгодную сделку — гладкую, быструю и чертовски разумную. Но это произошло бы в том, другом случае. Явно не в этом.

— Исключено, — холодно и резко отрезал Блэйк, прищурив глаза. — Я добро не дам.

— Ой-ей, да ты посмотри! — ухмыльнулся Персифаль. — Что это нашло на тебя? Уже свои планы на мальчишку строишь? Ты подумай, сколько денег, сколько величия!

— Это не обсуждается.

— А ты его-то спросил? — Альшат поднялся с кресла и, опершись руками, навис над столом, прожигая своими изумрудами соратника.

Блэйк поднялся в ответ, так же навис над тяжелым длинным столом и оказался совсем близко к южанину. Черный пес заскулил и, поджимая хвост, выскочил из комнаты, в которой дрожал воздух.

— Он не согласится.

— Ты не знаешь наверняка!

— Ошибаешься, Персифаль, я знаю.

— Но мы спросим его!

— Ну, попробуй.

— Прямо сейчас!

— Валяй.

— Блефуешь!

— Какой же ты шумный, — вздохнул черноволосый, рассматривая кольца на пальцах.

— Дьявольщина! Вы, оба! Сейчас же выходите!

Побледневшие Аскель и Катрин медленно, скованно вышли из-за чуть приоткрытой двери, во все глаза глядя на стоящих друг перед другом наставников — спокойного Блэйка и взбесившегося Персифаля, готового убить каждого, кто скажет неугодное ему слово. Будто растерявшись от того, что адепты все слышали, южанин с отрешенным, вдруг похолодевшим взглядом рухнул в кресло, а Блэйк, тихо выдохнув, опустился вслед за ним.

Неприятная тишина повисла в большой просторной комнате, залитой мягким светом свечей. Катрин стояла в дверях, опустив голову и скрестив за спиной пальцы, уже готовая к выговору и наказанию. Аскель, вообще не понимая, что происходит, стоял, чуть расставив ноги, и недоуменно смотрел на наставника, которой, казалось, вообще отключился. «Тоже мне, сваха», — думал чародей, сверля взглядом гладкую поверхность стола.

— Ну, что скажешь? — повернулся к Аскелю Персифаль и переплел пальцы, как делал это почти всегда.

— Я не совсем понял…

— Ты готов жениться на Катрин? — повернулся Блэйк и посмотрел ему в глаза.

Тишина снова повисла в комнате. Девочка совсем побледнела и едва стояла на дрожащих ногах. Ей было страшно, ладони вспотели, а к горлу подступил комок. Но Аскель, к своему удивлению, не чувствовал ничего. Был спокоен. И если мгновение назад не понимал, что происходит, то, встретившись с холодным взглядом своего господина, будто принял в себя его спокойствие и здравомыслие. Аскель скосил взгляд на бледную Катрин и понял, от чего ей так стало дурно. Понял, что понравился ей. Потом бросил короткий взгляд на Персифаля, часто-часто стучащего пальцами по поверхности стола и смотревшего через стены впереди себя. Но на его господине, таком вызывающе красивом, спокойном и внешне абсолютно расслабленном, его мутный взгляд задержался, пожалуй, дольше, чем следовало. Он был рад, что Блэйк не смотрел на него.