Адепт (СИ), стр. 25

Огромное лохматое существо с косматой рыжей гривой, медвежьими лапами с длинными острыми когтями и могучей ветвистой короной на голове выползло из-за оврага, воя и скаля зубы. Желтые маленькие глаза, лихорадочно сверкающие в полумраке леса, смотрели сквозь изолирующий купол и искали тех, кто нарушил покой древних сосен. Из раскрытой пасти текла тягучая слюна и капала на белоснежный снег, оставляя желтые пятна. Лесной страж, древний, как и сам лес, вразвалку приблизился к притихшим всадникам и лошадям, заторможенным воздействием чар. Блэйк остановился и жестом заставил замереть на месте Аскеля. Низко опущенный капюшон скрывал страшные глаза.

Страж леса принюхался, заворчал, тряхнул величественной рогатой короной и гикнул, махнув лапой. Тишина. Желтые светящие глазки вдруг остановились на самой поверхности изолирующей сферы и начали лихорадочно всматриваться в нее, пытаясь ее разрушить и прорвать; Аскель заметил, как чародей до боли кусал губы, пытаясь сдерживать чары.

Страж замер, еще раз принюхался, но на этот раз гораздо спокойнее и увереннее в том, что перед ним и вправду никого нет. Одно движение сферы — и Страж поймет, в чем подвох. Рогатый опустился в снег и замер, наблюдая за пустым пространством перед ним. Кровь тоненькой струйкой потекла из носа чародея, блеснула красной каплей, скатилась по тонким губам. Блэйк начал тяжело дышать. Наложение сферы требовало чудовищного запаса силы. Аскель знал, что мог помочь.

Он протянул наставнику свою руку без перчатки и встретился с его взглядом. Не отвел глаз, хотя отдал бы все, чтобы не смотреть в эти серебряные озера. Блэйк сдался. Нахмурив широкие брови и чуть слышно чертыхнувшись, протянул ему навстречу кисть, переплетая с Аскелем пальцы. Короткий, чуть заметный кивок — и адепт понял все то, что хотел сказать чародей. Прикрывая мутные глаза, он сосредоточился и был готов поделиться силой, как колдун дернул его руку и наклонился вплотную.

— Прикуси перчатку, — прошептал сбивчиво и неровно, — будет тяжело.

Аскель вздрогнул, едва не отшатнулся, но послушно зажал в зубах край светлой перчатки, а сердце панически начало колотиться в груди, и кровь зашумела в висках. Холодные пальцы чародея до боли сжали его руку, впиваясь короткими ногтями в кожу, а после Аскель едва ли не закричал в голос, почувствовав, какую мощь разом вытянул из него наставник. Не разжимая пальцев, он склонился к конской шее, зажмурив глаза и сжав перчатку так сильно, что, казалось, зубы сломаются. Его трясло, бросало в невыносимый холод, до того пронзительный и лютый, что он обжигал. Чуть раскрыв глаза, он увидел выпрямившегося в седле колдуна, могущественного и олицетворяющего свое превосходство над Стражем, над лесом, над каждым живым существом, которое в нем жило.

Чувствуя невыносимую боль, не слыша ничего из-за стука собственного сердца и шума крови, Аскель восхищался наставником. Окровавленный подбородок, тонкие, расслабленные губы, и сам он, будто бы не ощущающий теперь сумасшедшего напряжения. Краем глаза парень заметил кроваво-красный всполох пламени, мелькнувший где-то на западе и поднявший в бледное небо черные точки темных маленьких птиц. Гигантский рогатый Страж взревел, разорвал воздух саблями когтей и, воя, рванул в сторону всполоха, а когда скрылся за оврагом, Блэйк разжал руку и разрушил изоляцию коротким жестом пальцев. Аскель шумно дышал, лежа на шее коня. Чародей стирал кровь с лица.

— Извини, — обратился Блэйк к Аскелю и похлопал его по плечу, — мне не стоило брать так много. Ты в порядке?

— Для чего вы наложили такое мощное заклинание? Вы хотите сказать, что не справились бы с ним? С рогатым?

— Ты обо мне слишком высокого мнения, — качнул головой наставник и потрепал заторможенного после чар коня, — я ведь не Вихт, не мэтр Бергер. Боюсь, на языческое божество мало у кого найдется фокусов.

Лошади шли крупным шагом, Аскель прилагал много усилий, чтобы не свалиться с седла — дикая усталость одолевала тело. Деревья плыли перед его глазами, дорога бежала вперед, из-под копыт воронка, бегущего впереди, поднимался в воздух снег, но только высокое бескрайнее небо, бледное и вечное, было неизменным. Стояло на месте. Наблюдало.

***

Когда они остановились на ночлег, сумерки уже накрыли заснеженный лес.

Блэйк устало сполз с жеребца, распряг его и пустил отдыхать так же, как и белого коня Аскеля. Парень, опустив голову, сидел на поваленном дереве и лениво водил носком сапога по белоснежному снегу, потускневшему во мраке леса, а колдун, не сказав ни слова, ушел собирать хворост для костра.

Под его ногами живо скрипел снег, край плаща волочился следом. Он не жаловался, но устал и в самом деле жалел, что выбил из колеи мальчишку.

Хворостинки попадались часто, и чародею не пришлось далеко отходить от намеченного места; стояла глушь. Мороз игриво трещал и навязчиво цеплялся за кожу, ветер стих, и ветки деревьев оставались неподвижными и скованными. Охапка дровишек росла, была почти набрана, как Блэйк вдруг вздрогнул и замер, обреченно прикрывая серебристые глаза. Послышался плач.

В густых зарослях деревьев, в узком просвете между соснами, во мраке, сидела, обхватив коленки, все та же девчушка — невесомая, неестественно-прозрачная, с тоненькими ручками и волосами цвета полной луны. Огромные, бездонные дымчатые глаза были заплаканными и смотрели прямо в душу Блэйка, промораживая взглядом и без того погибшее нутро. Вдруг она разрыдалась — истошно, безумно, отчаянно. Закрывая ладошками кукольное личико, Кергерайт выла и стонала, дрожа от плача. Костлявые плечи вздрагивали, она прижимала согнутые в коленях ноги близко к груди и рыдала, заставляя содрогаться древние сосны.

— Исчезни, — прошипел Блэйк, бросив хворостинки, — хватит с меня покойников. Скольких еще заберешь у меня, плакальщица? Сколько раз еще убьешь меня?

Кергерайт выдохнула, вскочила с заснеженной земли и подбежала к чародею, обнимая его крепкую шею своими тоненькими холодными ручками. Блэйк снова замер, прикрыл почти невидящие глаза и едва не застонал от отчаяния, которое охватило его.

— Палач, — прозвучало тихое нечеловеческое сопрано, и тоненькие ручки отпустили его, будто их и не было.

Отпустили, потому что рука Блэйка сжала тонкую шею.

— Только посмей забрать, — глубоким низким голосом проговорил колдун, а в его почти невидящих глазах полыхнуло злобой. — Только посмей прикоснуться еще хоть к кому-то.

Тяжелый хрип сорвался с кукольных губ Кергерайт, и плакальщица, беспомощно мельтеша в воздухе ручками, смотрела прямо в глаза чародею, не пугаясь мертвого, такого же, как и у нее, взгляда. Существо хрипело низким утробным голосом, не свойственным этой хрупкой наружности; оторванное рукой от земли, оно сопротивлялось до конца, проникая в недра мертвой холодной души, погибшей десятки лет назад на бескрайних просторах Ведьминских Пустошей.

— П-пал-лач, — прошептала плакальщица, затягивая в омут туманных глаз и овладевая сознанием чародея, — н-не-сущий смерть…

На мгновение пальцы Блэйка разжались, и Кергерайт опустилась в ворохи сухого хрустящего снега. Опустилась только на миг, потому что Блэйк снова поднял ее, на этот раз обеими руками.

Раздался щелчок, коротенький полукрик-полувздох, что-то неопределенное, и плакальщица со свернутой шеей рухнула в снег бледным миниатюрным личиком, а на полураскрытых губах навсегда застыл тот короткий вздох.

Полуночные мерцающие волосы погасли и потускнели, ее белое полупрозрачное платьице посерело, а под огромными, широко раскрытыми потускневшими глазами пролегли тени. Неестественно вывернутые руки казались только тоньше. Было совсем тихо, но неожиданно между сосен прошел слабый порыв морозного ветра, забравший в своем потоке пепел, в который превратилось крохотное померкшее тельце.

Блэйк отрешенно смотрел вперед себя и почти не дышал, будто уснул на несколько секунд, а потом собрал упавшие хворостинки и ушел с чувством, что погиб снова, уже в который раз. Холодная душа стала еще холоднее и печальнее, он с трудом различал дорогу впереди себя, полагался только на сканирование местности, потому что почти полностью ослеп после использования той защитной сферы, и зрение обещало вернуться лишь к концу следующего дня.