Адепт (СИ), стр. 16

— Лучники, значит, — тихо проговорил Блэйк самому себе, — ну конечно, лучники… Не конницу же пускать в здешние леса.

Солнце было в зените. Чародей ехал в Грюнденберг вторые сутки.

***

Отдохнувший после ночной стоянки конь бежал бодро и резво, оставляя на чистом снегу следы аккуратных копыт; Блэйк, не спавший всю ночь и ожидавший нападения, держался в седле с трудом, но знал, что уже на следующий день, рано утром, прибудет в Грюнденберг, а там заедет к старому знакомому и как следует отдохнет. Однообразные пейзажи утомили его ровно как и недосыпание с постоянной сосредоточенностью; две ночи подряд он сидел возле костра, прислушивался к звукам, настраивался на частоту магических вибраций и сканировал местность в радиусе нескольких верст. Блэйк не видел лица того, кто ходил за ним по пятам, но многое мог о нем сказать. Впрочем, ему было достаточно того, что некто не столь опытен — слабые импульсы он чувствовал. Колдун сканировал, полностью подавлял свою эманацию, ставил вокруг себя поля, но в конце-концов срывался и ругался, потому то эта самая неопытность играла шпиону на руку. Импульсы подавлялись плохо, что и путало Блэйка. Колебания можно было присвоить не только неопытному чародею, но и какому-нибудь духу.

Чародей взглянул на свои руки — кожа на пальцах местами лопнула из-за напряжения, и теперь из крохотных ранок сочилась кровь. Его аспидно-черные волосы, ниспадающие на широкие плечи живой волной, уже не казались такими красивыми и блестящими, а странные серебристые глаза утратили бодрый блеск и выглядели еще более неестественно на сонном лице; тонкие некрасивые губы начали шелушиться из-за морозов и завершали картину этого измученного нескончаемыми проблемами человека.

Лес редел, дорога вела к довольно безжизненной голой опушке, так некстати смотревшейся в живых, нескончаемых и величественных громадах старого бора. Могучие кедры стояли все дальше друг от друга, а из-под слоев снега торчали голые макушки кустарников, так ярко смотревшихся на фоне ослепительной белизны. Еще издалека Блэйк заметил размытый в его глазах огромный дуб и мутные очертания людей, столпившихся вокруг дерева. До ушей донеслась грубая ругань и остервенелые крики — стало ясно, что что-то странное происходит в таком диком необжитом месте.

Блэйк тронул коня пятками и стал медленно приближаться к толпе, когда понял, что галдеж и резкие фразы срываются с губ крестьян. По мере приближения к людям, чародей различал фигуры все четче и яснее, наконец видел их лица, искаженные злобой и еще несколько метров назад казавшиеся бледными и размытыми.

— Убийца! — стонала полная женщина в платке, ломая руки, — убийца! Кровинушку!

— Сукин сын! — рявкнул коренастый мужичок и бросил в молодого мужчину с петлей на шее мерзлый кусок земли, — выродок!

За первым брошенным камнем полетели другие; женщина в платке рухнула в снег, рвала выбившиеся из-под ткани светлые волосы и громко кричала, проклиная приговоренного к повешению. На мужчине не было лица.

Блэйк подъехал вплотную, расталкивая народ строптивым жеребцом. Он перевел холодный презрительный взгляд на старика-священника и огромного мужика с концом переброшенной через сук веревки; народ стих при виде всадника при оружии, лицо которого было плохо видно из-за большого капюшона.

— Что происходит? — спокойно прозвучал голос всадника на вороном коне.

— Убийца! — завопила женщина в платке и снова упала в снег, — Микиту!.. Убил!.. Скормил!

— Этот грязный выродок, — прохрипел старик, — скормил своему чудищу дитя! Баргесту! * Баргесту скормил! Чудовищу своему!

— Да сам он на собаку наступил! — отчаянно вскрикнул мужчина с петлей на шее. — Я бы не успел!.. Мой грех, но не убивал я мальчишку!

Договорить ему не позволили; мерзлый кусок земли пришелся мужчине прямо в кадык, вызвав тяжелый утробный хрип и отчаянные попытки вздохнуть. «Не убивал…» — прозвучали разорванные попытками вдохнуть воздух слова. Блэйк замер в седле, напрягся, как струна, встретившись с влажным от выступивших слез взглядом человека в петле. Светло-голубые глаза выражали боль, обиду, непонимание смертного приговора, вынесенного сумасшедшими крестьянами, охваченными безумием суеверия и утраты. Полная женщина ломала руки и кричала, коренастый крутил в грубой руке мерзлый комок, а Блэйк и человек в петле замерли, встретившись взглядами. Приговоренный пытался найти в полуночных глазах тень понимания и разума, пытался воззвать к спасению, к избавлению от несправедливого приговора. Чародей же чувствовал бессилие перед этим самосудом. Он смотрел в светлые глаза, застеленные пеленой отчаяния, и понимал, что даже если разгонит этот балаган, даже если отдаст все деньги за жизнь невинного человека, жертву клеветы и непонимания, то все равно проиграет силе слепой мести. Отдав все, он ушел бы и подарил человеку несколько минут жизни. Стоило бы ему исчезнуть из вида собравшихся, мужчину бы повесили.

Светлый взгляд приговоренного вновь нашел те страшные серебристые глаза, так четко и ясно видные ему из-под тени капюшона. Блэйк осмелился еще раз встретиться с непонимающим светлым взором, осмелился и бессильно опустил взгляд на луку седла, тихо выдохнул и, тронув вороного жеребца пятками, незаметно ушел, будто бы и не появлялся. До него донесся сдавленный крик, который медленно перешел в низкий задыхающийся хрип. Несколько мгновений — и хрип прекратился. Прекратился только физически, потому что в сознании Блэйка он все еще раздавался, как гром среди ясного неба. Чародей бы многое отдал, чтобы не слышать его, но понимал, что поступить иным образом было бы только тщетной попыткой, давшей бы надежду на жизнь, а потом перечеркнувшей бы существование человека с еще более страшной силой.

«И на что способны мы, чародеи, управляющие стихией, но такие беспомощные и жалкие перед силой случая? — подумал Блэйк. — На что способны мы, такие богатые, такие значимые и всесильные… Идеалы, герои баллад и легенд, неоспоримые лидеры и властители миров в глазах светских чинов и аристократии, но такие жалкие и маленькие в глазах тех, кому есть, что терять, тех, которые знают, что значит выживать. Показушность, пропаганда, отождествление лжи и грязи — вот кто властелины миров и стихий. Бесконечное состязание, борьба за место в политике, жажда денег, разврат и нечеловеческая тяга к силе, граничащая с помешательством…»

— Пошел! — рявкнул Блэйк и со злостью ударил бока жеребца, пустив его в галоп.

Дерево повешенных скрылось за линией горизонта.

***

Грюнденберг был поистине блистательным городом, в котором, как ни в одном другом городе, соблюдалась эстетическая чистота и юридический порядок. Будучи бывшей столицей Северной Империи, Грюнденберг не утратил своей былой красоты и величия, затмевающих отдельными местами и аккуратными улочками даже Вальдэгор. Казалось, город являлся отдельным миром со своими собственными моралями и устоями; почти нулевой процент краж и убийств, вызванный жесточайшими порядками и мерами наказания, был подобен незакрашенному кусочку на изрисованном полотне преступной империи. Но Блэйк помнил и худшие времена, когда сияющий и богатый Грюнденберг моралью и нравственностью жителей не блистал. Правительство поменялось, реформы подействовали и принесли неожиданно приятные поправки в жизни обитателей этого небольшого, но чарующего места. Насколько было известно колдуну, в этом городе проживала чуть ли не треть его братии, привлеченная спокойствием и безопасностью.

За семь лет отсутствия чародея этот городок не изменился, остался таким же аккуратным и чистым, что так выделяло его на фоне других мест. Покрытые снегом дома и особняки выглядели новыми, точно такими же, какими их всегда помнил Блэйк; на главной площади, пестреющей народными массами, все так же бурлила жизнь. Богатейшие таверны и бордели, цирюльни и ювелирные лавки, оружейни и роскошные ателье пестрели вывесками на длинных узких улицах. То и дело на небольших площадях мелькали шатры с кочующими акробатами и фокусниками, то и дело встречались толпы зевак, окруживших клетки с чудовищами, выведенными на свет божий из враждебной тьмы. На другой площади, которая была совсем рядом с главной, располагался эшафот, как всегда привлекший кучи народа. Как ни странно, но карманников, появляющихся обычно в таких людных местах, не было. Единицам тех, кто осмелился сунуть жадную руку в чужой карман, сейчас прилюдно рубили руки и дробили пальцы под аккомпанемент ахающей и охающей толпы.