Адепт (СИ), стр. 10

«Больше не практикуешь магию, — усмехнулся чародей и закрыл окно тяжелыми шторами, погружая пространство покоев в привычный мрак, — как же, как же». Облегченно вздохнув, он вышел из комнаты с чувством выполненного долга. Ступеньки витиеватой лестницы поскрипывали под тяжестью Блэйка, нарушая мертвую тишину старого Наргсборга.

***

— Что за черт?! — рявкнул Блэйк, проходя по коридорам, наполненным светом. — Что ты себе позволяешь?!

Аскель, раскрывавший последнее окно, отлетел от него, будто тяжелые шторы полыхали огнем. Он замер на месте, не в силах пошевелиться или поднять взгляд на наставника. Опустив голову, он, казалось, совсем перестал дышать и испытывал какой-то животный страх перед метавшим молнии колдуном. Все сомнительное доверие, которое он было начал испытывать к нему, вдруг исчезло, не оставив и следа. Блэйк казался настоящим монстром в глазах мальчишки — черным, разъяренным и сжигающим холодным серебром прищуренных глаз.

Не сбавляя ходу, колдун пересекал длинный коридор и уверенно приближался к провинившемуся адепту с намерением как следует вбить ему в голову, что свет здесь не любят. Сжимая кулаки, он настигал несчастную жертву будто хищник и предвкушал сладость грядущего торжества над глупым мальчишкой.

Схватив адепта за ворот белой рубашки, колдун притянул его к себе так близко, что его угольные волосы упали на лицо Аскеля:

— Да как смеешь ты, безродная шавка, распоряжаться порядком в моем замке? — жестко проговорил он. — Как смеешь хотя бы шаг ступить без моего ведома? Мои глаза не выносят этот чертов свет, заруби себе на носу!

— Господин… — едва слышно выдохнул Аскель, отводя взгляд от холодных стальных глаз чародея.

— Еще раз ты посмеешь раскрыть эти сучьи шторы, и я выдам тебе дюжину хлыстов! Ублюдок своенравный! — рявкнул колдун с нескрываемым отвращением и отшвырнул адепта от себя. — Пошел чистить конюшни!

Блэйк развернулся, откинул с лица черные пряди и скрылся из коридора, наполненного дневным светом. Аскель, пораженный тем, насколько сильно может меняться характер его наставника, подрагивающими руками задергивал шторы и надеялся на то, что не разрыдается прямо здесь — в сгущающемся мраке бесконечных стен замка.

***

Аскель, до глубины души потрясенный тем, что произошло в коридоре, угрюмо сидел в своей большой комнате на двуспальной кровати с массивной спинкой, обняв колени и устремив взгляд в небытие. Искалеченные старым гоблином пальцы не переставали болеть и напоминать о тонком пруте; голова, нагруженная огромным количеством информации, нестерпимо гудела, а виски, казалось, были зажаты. Рдяный луч заходящего солнца тонкой яркой полосой падал на накрытую светлой шкурой кровать, пробиваясь через едва раскрытые шторы. Еще утром из большого окна лился свет, а сейчас, едва заскочив в свою комнату, Аскель задернул шторы.

«Значит, старый Грим был прав, — подумал он, — господин не так прост, как мне казалось». Глубоко и устало вздохнув, Аскель сильнее обвил худыми руками ноги и хотел было разрыдаться.

Он подумал о том, что родители, растившие его восемнадцать лет, сгорели вместе с сестрами и бабкой. Вспомнил, как сидел вечером дома и вытачивал из дерева фигурки местного божества, как слушал рассказы слепых стариков, повествовавших о дальних странах и диковинных созданиях, населяющих родные края и наводящих дикий ужас на людей. Больше всего его интересовали морские обитатели — Аскель всегда хотел ходить под парусами вместе с командой, открывать неведомые земли, брать на абордаж судна. Ему нравились истории о сиренах и кэльпи, о морских змеях и гигантских спрутах, утягивающих на дно морское величественные и гордые имперские корабли. От чего-то вспомнился ему запах свежевыпеченного материнского хлеба и парного молока, послышался голос отца — здорового бородатого мужчины, кузнеца, который ковал подковы сельским каштанкам и мечи бедным рыцаришкам в копеечных доспехах, избитых и помятых. Вспомнилась больная бабка, которая пряла пряжу почти по памяти, на ощупь, потому что давно ничего не видела.

Потом ему вспомнились морозные зимы, ломающие ребра. Он представлял, как приходил в теплую хату, где весело трещал огонь, замерзшим и раскрасневшимся; как грел онемевшие руки над жарким пламенем, теплое дыхание которого ласкало грубую потрескавшуюся кожу рук. А потом, когда он ложился спать, становилось и вовсе сказочно. Вместе с младшими сестрами шести и трех лет он падал на теплую печь, накрывался лоскутным одеялом, сшитым умелыми материнскими руками и засыпал, оказываясь в мире грез и фантастических снов.

«А здесь я должен подчиняться обезумевшему колдуну и старому гоблину, который ненавидит меня все сильнее с каждым днем. Должен запоминать кучу рун и держать спину прямо, когда сижу за столом, обязан называть этого жестокого человека господином, — вздохнул Аскель, мысленно разговаривая с собой. — Спасибо, хоть Мерида не гонит меня и любит поговорить… Господин Блэйк… Он ненавидит меня. Чертовски ненавидит. Как и я его, — закончил парень и повалился в постель, накрывшись светлой шкурой, — … как и я его».

Аскель, уставший постигать тайны рунических писаний и чистить конские стойла, свернулся под мягкой светлой шкурой и расслабился, чувствуя то невероятное ощущение приближающегося сна. Сознание постепенно меркло, по телу разливалась слабость, и юноша провалился в сон, когда солнце только начинало садиться за горизонт. Больше всего ему не хотелось видеть именно этого…

Ему снились Старые Затоны, объятые ведьмовским пламенем, сжигающим людей и камышовые крыши. От страшного гула огня и крика людей закладывало уши, от собственной же слабости и беспомощности тошнило. Он видел, будто наяву, полыхающего лохматого пса, визжащего и кубарем катающегося по пыльной земле, видел то, как немой страшный крик застывал на перекошенных ртах сгоревших, видел, как умирали все те, кого он знал. Будто наяву в нос ударил запах горелого человеческого мяса и спаленных волос и тряпья; ему даже показалось, что он вовсе и не спит. В черном дыму, посреди дороги около последней хаты, слезящиеся глаза заметили темную незнакомую фигуру. Фигура, едва различимая за бушующим огнем, казалось, и была причиной внезапного и ничем не обоснованного пожара. Некто шагал через пылающую деревню знакомой походкой; уверенно перешагивая трупы, он двигался прямо на Аскеля, стоящего на пороге горящей хибары. Он не увидел лица незнакомого человека, нет. Блеска холодных, равнодушных и мертвых, будто звезды, глаз было достаточно, чтобы понять: перед ним Блэйк.

Блэйк поднял на Аскеля бесчувственные глаза цвета холодной стали и, чуть наклонив голову, подобно птице, стал чего-то ждать. Юноше казалось, что Блэйк хочет сказать что-то ужасное, что-то такое, что убьет его: сотрет в пыль и развеет по ветру.

— Господин, — прошептал он, — почему вы здесь?

Господин молчал, все так же сбивая с равновесия немым укором, застывшим в страшных, равнодушных глазах. Отблески жаркого пламени падали на его бледное скуластое лицо, делая его похожим на мертвеца. Аскель всматривался в это лицо, пытался понять, о чем хочет сказать чародей, но, только больше пугаясь, отводил взгляд и вздрагивал.

— Почему вы здесь?

— Потому что ты — посланник Хель*. Юнец, разжегший пламя, охватившее Затоны, как охватывает лес неконтролируемый пожар, — холодно проговорил колдун, и порыв ветра усилил бушующий огонь, нагнетая атмосферу. — Ты — пламя и смерть. Ты — удар молнии в ночи, нож по гортани, плеть на спине, вино и опиум. Ты — Кантара и Фельсфринский мост. Ты умрешь и вернешься к жизни в холодных снегах. Ты убьешь так много людей собственными руками! Да как ты посмел разбить им сердце!? Рагна готова была отдать за тебя жизнь!

Аскель пытался проснуться, разорвать оковы ночного кошмара, но был бессилен. Он стоял перед траурным чародеем, не в силах пошевелиться или вскрикнуть; скованный неведомой силой парень был беспомощным и слабым.

— Прорицаешь, Блэйк? — прошептал Аскель чужим голосом, не понимая смысла слов. — Да ты и сам мертв. Ты знаешь, что вернешься к ним. И тогда они тебя не отпустят. Призрак Пустошей, погибший юнец, вернувшийся с выжженного поля, омытый жертвенной кровью, взращенный в огне…