Балтийская Регата (СИ), стр. 128
На второй главной корабельной доске наоборот много букв написано. Кто, где и когда судно построил, тип, его размеры, год и номер постройки. Когда судно сдают в металлолом вот эту, вторую главную доску, сбивают с фронтальной части надстройки. Это как приговор доктора больному – в морг и не иначе! На «Литсе Д» такая доска была сбита в незапамятные времена и нашел я её в форпике, в разном хламе. Для порядка приварили её на место. Ну, типа, а мы и не знали, что вы живы, извините за погребенье.
Сектор критических оборотов двигателя «Литсы Д» практически позволял ей бегать или самым малым ходом, или полным, всё остальное было закрыто критическими оборотами. А это означает мощную вибрацию всего корпуса судна и машины, или даже возможное скорое разрушение гребного вала или самого двигателя. Мало этого у нас уже два месяца был заглушен один цилиндр двигателя из-за отсутствия запасного поршня и самой запасной втулки цилиндра. Фактически мы постоянно ходили теперь на критических оборотах двигателя. Два раза нам присылали с каких-то свалок поршни, но они элементарно не подходили к нашей машине.
Закрытия трюмов у нас были самые примитивные. На комингсы обеих трюмов друг за другом ложились восемь двухтонных железных понтонов. На них командой натягивалось по три брезента, которые закреплялись на комингсах металлическими тонкими пластинами и деревянными клиньями обычными молотками. Просто, но очень долго открывать и закрывать. В тропиках дождь налетает быстрее, поэтому команда часто попадала под дождь.
Вот так, всем колхозом, и ковыляли мы вдоль берега на рейд порта Колон. Я предпочитал ходить, если позволяла возможность, поближе к берегу, сами понимаете, жизнь у человека одна и прожить её надо до конца, а не до середины.
И вот у самого берега, поросшего джунглями, и от нас в расстоянии пяти миль, около 9 километров, начинается на моих глазах образовываться торнадо. Я таких никогда потом в любой жизни не видел, даже в фильмах катастрофах, даже в больном воображении фантастов не читал и не видел. Эта штука мини суперураган, была в диаметре две с половиной мили, почти пять километров, замерил по радару, и вокруг неё плясали ещё девять мощных смерчей. Причём смерчи именно плясали и двигались вокруг этой штуки, а сама штука пёрла в море со скоростью семи узлов (семь миль в час, около 13 километров в час), на пересечение с нашим курсом, на нас. А у нас самих скорость меньше и манёвр уклонения уже никак не проходит, пытаюсь я развернуться, но… именно в этот самый подходящий момент наш движок сдыхает в судорогах критических оборотов.
На верхней палубе уже всё летает и улетает за борт. В щели старых дверей и иллюминаторов врываются струи воды практически горизонтально. Волнения моря уже нет, все волны просто сорваны ветром в воздух и летят сплошной стеной серо-белой пены, бьющей по коже, не хуже камней. Шум как от взлетающего реактивного самолёта. Этого я никогда не забуду. Один из моментов в жизни, когда я действительно уже прощался с нею навсегда. Нам повезло, что мы не попали в замес одного из девяти смерчей и, что торнадо прошло в расстоянии двух с половиной миль, более четырёх километров от нас, просто само по себе свернуло от нас, и стало двигаться вдоль берега. Мы для этого монстра были меньше, чем блоха для человека.
Когда всё закончилось, я позвонил в машину и тихим голосом, но от всей души, так обматерил всех маслопупов в мире и его окрестностях, что эти слова можно было бы начертать на любом памятнике любому механику или даже старшему механику, которому я всё это и выдал. Болгарин понял и даже не трепыхался, сам видел всю ту каку, которая почти поглотила нас навсегда. Потом мы немного зависли у меня в каюте и обмыли всё, что хорошо кончается.
Но это было только начало. Запустили нас в канал на удивление практически с ходу, даже якорь не отдавали, что очень редко бывает при прохождении Панамским каналом. И даже лоцман нам попался один из старейших на канале.
Всё, идём по лестнице, затем в озеро Гатун и шпарим, приплясывая, к недалёким горам. Горы в месте канала прорыты строителями. Озеро Гатун цветёт и пахнет. Тогда ещё можно было там брать пресную воду. Сегодня тоже можно, только помрешь, если ею помоешься, а уж о питьевой ценности этого продукта даже не заикаюсь. Проще сразу цианида заглотить – мучений меньше будет, а действие одинаковое один в один.
Первый поворот в узкий канал налево проходим по фарватеру чуток и двигатель сдыхает. На судне отключается электропитание, так как сдох и двигатель генератора. Боцман отдаёт якорь, чтобы помочь судну остановиться, но я даже в рубке слышу, как он звенит по прорубленному в скале дну фарватера. Рулевая машина без питания не работает, а запасное управление рулем здесь не предусмотрено с постройки – не русские суда, для войны не предназначены. Даже из связи осталась только переносная рация лоцмана. Ну и в итоге беспонтового плаванья почти полным ходом мы втыкаемся носом прямо в скалистый островок возле следующего поворота направо. Удар был сильным. Подбросило нас капитально. А в трюмах аммиачная селитра. С тревогой наблюдаю акваторию на предмет всплытия рыб кверху брюхом. Пять тысяч тонн селитры могут отравить насмерть надолго это прекрасное озеро и его обитателей. Но пока никто не плавает на поверхности, а в глубины нырять время ещё не пришло.
Лоцман держится за сердце, но чётко бормочет что-то в свою рацию. Подскакивают два буксира, а я понимаю, что, если они нас сейчас сдёрнут с мели, на которой мы спокойно сидим, мы можем потонуть и тогда не только рыбки могут погибнуть. Протестую всем криком, но старый черт лоцман, даже не думает слушать. Понимаю его, сзади идут суда, и нам надо освободить фарватер, но, если мы потонем по центру, никому уже не пройти по нему очень долго. Мы ругаемся, как цыгане на базаре. Связываемся с диспетчером. Вердикт диспетчера канала – сдёрнуть и отвести в заводь справа по нашем ходу,