Мелхиседек, стр. 106

целенаправленно организованной жизни, поскольку смерть своим приходом отменяет и саму

жизнь, и все то, что мы "целенаправляли" в ее процессе.

В совершенной системе нет ничего лишнего, не работающего на общий замысел. Так же

точно и смерть, поскольку она присутствует в абсолютно совершенной системе вещей, должна

иметь свой смысл и свою пользу. Следовательно, задача наша упрощается до смешного - надо

просто найти пользу этого явления и по достоинству оценить ее роль в общей системе

совершенных явлений. Естественно, задаваясь именно такой целью, - посмотреть пристально на

смерть в поисках ее истинного, благодатного смысла, мы должны исходить из того, что у смерти

обязательно должен быть именно такой благодатный смысл, а не какой-либо другой. Этим и

оправдывается наш уверенно оптимистический напор в начале главы "Смерть".

Мы также не согласимся с тем, что искать не просто положительные стороны смерти, а

искать именно исключительно положительный ее характер, является отголоском странностей

144

психики тех, кто этим занят. Потому что уже до нас существовало мнение, что смерть, все же, полезна, и люди, которые это мнение высказали, не считаются странными. По крайней мере, ни

под одним из их бюстов или портретов мы на такую ссылку не натыкались. Это были все подряд

великие философы, и главную пользу от смерти они видели в том, почему-то, что смерть - это

источник потребности в философствовании. Некий ключ зажигания, который включает высокие, отвлеченные от обыденного и земного, размышления. Крутящим моментом в этом повороте ключа

считается неодолимый страх смерти, жуткое подсознательное ожидание величественной по

безысходной трагичности встречи с холодной и мертвой вечностью. В этой трактовке смерть

общепризнанно является олицетворением вечности, наполненным ощущением страха и ужаса

перед небытием, и это является тонусом к высокой и сложной мыслительной деятельности. Не

было бы смерти - не было бы философии. Вот в чем великая польза.

Мы заранее отказываемся от бюстов и портретов, благодаря чему с легким сердцем

позволим себе с этим не согласиться. Если в этом усматривается польза смерти, то это явное

непонимание того, что под этим вообще подразумевается. Во-первых, состояние страха и ужаса, может быть, и воздействует тонизирующе, но нисколько не ободряюще. Ничего высокого из этого

состояния выплеснуться не может. Парализующее и стрессовое состояние страха вряд ли может

являться хорошим помощником для продуктивного поиска светлых истин. Отсюда только один

путь - к пессимизму и отрицанию, поскольку смерть универсально отрицает любого мыслителя, а, как следствие, и то, что он успевает намыслить к тому времени, когда она его выключит, как

радио. Еще Авиценна показал, что пышущий здоровьем барашек необратимо хиреет и помирает

только оттого, что рядом с его загончиком устанавливается клетка с волком. Находясь рядом с

таким волком, как смерть, барашек любой мысли также должен хиреть и обессиливать. А зачем

такая философия? И без нее бывает достаточно тошно временами.

Понятно, что каменщик должен хвалить землетрясение - работы привалит после

разрушений много. В этом смысле от землетрясений есть несомненная польза. Для каменщика.

Но мы все, которые не каменщики, с удовольствием обошлись бы без его ударного труда на

почве таких печальных обстоятельств. В данном случае каждый квадратный метр его кладки нас

радовал бы только относительно того, что стало лучше по отношению к тому, что было совсем

плохо. Но чистой радости, как в случае постройки дома не в порядке восстановления его из

праха, мы не испытывали бы. Также и та философия, которая порождена страхом и ужасом, никак не может нам приносить чистой радости, поскольку никакая техника ума не заслонит собой

животного оцепенения от мысли, что в недалеком будущем состоится вынос тела. Нашего

собственного.

Кроме того, какой смысл вообще философствовать, если не о жизни? Ведь именно о ней

вся философия, именно из-за нее весь сыр-бор разгорается в философских спорах. Философия -

это и есть непосредственно наука о жизни. А какой смысл о ней, о жизни философствовать, если

ее надо успеть прожить один раз? Рассматривая жизнь, как хроническую болезнь со смертельным

исходом, чем подобало бы больше заниматься, - успеть пожить или успеть подумать, как надо

пожить? Если человек, считающий, что со смертью он исчезнет навсегда, не живет жизнью, а

только думает о ней, то, следовательно, он, тем самым, отрицает саму жизнь, следовательно, он

145

ничего ценного для себя в ее простых радостях не нашел, он ее не понял, а, если он в ней

ничего не понял, то зачем он о ней философствует? Отказываясь от женщины вообще, например, следовало бы собирать лавры в умствованиях о нестандартных формах сексуального

удовлетворения, а не в высоких платонических рассуждениях о женщинах, как любовницах.

Философствование, наоборот, имеет смысл только тогда, когда жизнь непобедима, и

когда сознание этого делает философию радостной и свободной от страха. Тогда, когда можно не

торопиться прожить взахлеб одну конкретную жизнь, зная, что в ней можно уделить время и

тому и другому, потому что она никогда не закончится.

Именно с этой позиции, отбросив всякие псевдопользы, мы должны подходить к

рассмотрению смерти, как явления.