Метод Пигмалиона, стр. 51

воспринимал волнительно. Постоянно хотел убедиться, нормально ли мое влечение. Возможно, виной тому была

неудобная ситуация из детства, где лет в десять меня

поймали на детской забаве: я надевал на член головы кукол, которые достались нам в полном мешке игрушек от

родственников, у которых была дочь. Меня отругали. Это

было несправедливо – ругать ребенка за то, что он даже не

понимал.

121

Вечер поиска ответов на злободневные вопросы

прошел безуспешно.

Уроки оказались не такими страшными, как мне

казалось на первый взгляд. Ученики с интересом отнеслись к

моей персоне и не выказывали никакого неуважения, которого я жутко боялся. В ответ на их принятие, я не строил

из себя умудренного опытом учителя, который мог бы всем и

все рассказать, указывая каждому на его место. Я понимал, что я молод, что мой опыт ненамного выше опыта учеников и

ученики это знают, и потому нет никакого смысла перед ними

кривляться, убеждая в обратном. В первый же день я

предложил новую модель взаимодействия, давая ученикам

больше общения, которое им было так необходимо.

Рассказал ребятам свою задумку, они согласились и с

интересом включились в процесс. Разделил их на три

группы, затем они сами переставили парты удобным для них

образом и сделали это, скорее всего, просто потому, что это

было можно сделать. Потом я рассказал о правилах, о том, почему они нужны, почему они именно такие и что они дадут

каждому из нас. Те, кто хорошо учились, помогали освоить

материал тем, кто учился плохо, – это способствовало

развитию навыков обучения у отличников, развитию

коммуникации, взаимодействию в группе и, конечно же, давало общение, которое им было необходимо. Мне же это

давало свободу. Мое участие было минимальным. Я

оставлял задание и контролировал ход его выполнения, пока

ученики сами с ним разбирались. А чтобы ребята не

филонили, я каждый урок делал перестановку: по два

человека из каждой группы шли в новую группу, тем самым, не давая отстающим адаптироваться к паразитической

форме существования. В конце занятия я проводил разные

проверки: например, контрольный срез для всех, или брал по

ученику из каждой группы и они отвечали на мои вопросы

самостоятельно. Так или иначе, мое время разгружалось

122

очень сильно, а успеваемость и знание материала нарастали

по экспоненте. Отставаний в учебном плане не было. Если

кто-то не мог справиться, я подходил и помогал разобраться

с материалом в той мере, в которой это требовалось

конкретному ученику. Но это было довольно редким

явлением.

Прежде чем запретить телефоны для поиска ответов, я объяснил, что дает русский язык и литература, почему

важно их знать, что дает самостоятельное обучение, зачем

оно нужно, чего лишает поиск ответов, почему это плохо и

как это может отразиться на будущем. Рассказал о

сензитивных периодах. Ученики внимательно выслушали.

Телефоны у них я не стал собирать. Они сами друг друга

контролировали, говоря «Мы и так справимся! Я сам(а) хочу

разобраться! Хочешь обмануть себя – обманывай, а я хочу

сам(а) справиться!». Звучало порой наивно, нелепо, даже

наигранно, подобные слова вызывали удивленную улыбку, но порой слышались довольно уверенные и убедительные

мысли. На урок ученики бежали. Иногда даже просили

начать до звонка. Другие учителя ругали меня, утверждая, что я неправильно веду уроки, что они много лет учат и

знают, как надо учить, а я учу очень плохо и прививаю

совершенно неправильные ценности, а также плохо влияю и

у нас нет дисциплины, дети слишком радостные приходят, просят вести уроки так, как я веду, тем самым я подрываю

авторитет других учителей. Говорили, что ученики требуют

объяснений материала, заставляют рассказывать, зачем им

нужен определенный предмет. Претензий в мой адрес было

очень много. Разозленные учителя потребовали проверки

знаний учеников, причем, чтобы проверка была даже по

материалу, которому учил другой педагог. Директор была на

моей стороне, но все же