Метод Пигмалиона, стр. 20

дышал. Слезы лились рекой, слюни растягивались во рту и

на зубах. – Изнасиловали шваброй, изранив прямую кишку.

Пришлось делать операцию. Отец меня всю жизнь презирал.

Он не знал, что случилось. Я не рассказывал, боялся. Мне

было страшно об этом рассказывать. Об этом знали все, но

не отец…

Тренер рыдал, а я окончательно сменил злость на

жалость. Мне было его искренне и безмерно жаль. Немного

придя в себя, он продолжил:

– С тех пор это и происходит со мной. Я хочу научить

детей защищаться, чтобы с ними такого не случилось. Не

беру старшие группы, потому что все случилось со мной в

твоем возрасте. Дети не вызывают никаких эмоций, кроме

отеческих. А вот такие, как ты, полные парни лет

шестнадцати-семнадцати... У меня просто крышу сносит от

одной мысли. Меня трясет. Но я не специально. Прости! Я

понимаю, что это компенсация, попытка пережить жизнь

иначе, будто не было прошлого и не было того дня, но

ничего не могу с собой сделать. Прости меня. Прости.

Прости…

Мы еще немного поговорили, и я ушел. У меня в

голове все перепуталось, и я уже не понимал, что с этим

чертовым миром не так, почему люди такие жестокие и

почему всем постоянно нужно трахаться. Внутри все крутило

от злости. На улице меня вырвало. Я перенервничал за

последние пару часов. Мне было противно касаться себя из-

за несмытой смазки на теле. Казалось, что я какой-то

грязный и использованный. От наплывших мыслей я

буквально побежал домой, чтобы смыть все с себя и просто

48

спрятаться от мира. Мне хотелось не просто сдернуть

одежду, а срезать с себя шкуру. Вернувшись домой, я никак

не мог намыться. Все тер и тер вехоткой в душе, расцарапывая кожу на теле. Чем больше тер, тем больше

выделялось крови из ран и тем более панически я тер. Это

было компульсией, которая вынуждала меня бесконечно

тереть, тереть и тереть. И чем больше я ей поддавался, тем

больше мне нужно было повторять действия. Наконец, устав, я отбросил вехотку и расплакался. Мне было обидно не из-за

того, что случилось или могло случиться, а из-за того, что я

потерял одного из самых лучших людей, каких знал. Я

потерял уважение к тренеру. Мне стало страшно от того, что, возможно, в этой жизни самые лучшие люди – это те, кто в

прошлом больше всех страдал. Вероятно, каждый из них

изуродован жизнью. Я боялся, что мой дед, может быть, тоже страдал в прошлом, боялся, что и меня ждет подобная

участь. Я боялся, что этот мир – чудовище, которое

заставляет нас страдать от боли и причинять эту боль

другим, передавая ее от человека к человеку, словно вирус.

Я боялся…

Ночью мне приснился кошмар. За мной гнался голый

тренер, истекая слюной, а я от него убегал по улице в одних

трусах и носках. Люди вокруг все это снимали на видео и

даже не думали мне помогать. И то ли я сошел с ума от

случившегося, то ли мир был больным, но это вызвало во

мне ужас, от которого я проснулся. У меня была одышка.

Спать больше не хотелось. Из учебников по психологии я

помнил, что мой сон – это не попытка справиться со

стрессом, а олицетворение пережитого стресса, накопленного внутри. Я в прямом смысле начал бояться

тренера.

Ходить на тренировки я больше не собирался. Мне не

хотелось все это снова переживать и тем более быть

изнасилованным. Я, как и любой человек с депрессией, 49

плохо спал, потому что стресс никак не мог разрешиться во

сне и негативное состояние экспоненциально нарастало, заставляя меня просыпаться от перенапряжения.

Любой сон –