Поражённые Слоем, стр. 9

несдающаяся Марина. В природе довольно часты и известны случаи, когда человек, считающийся ранее слоенезрячим, вдруг овладевает в процессе умением «видеть» проявления Слоя. А со временем всё более и более развивает эту способность. Но только не случай со Смолиным. С другой стороны, Андрей Петрович нисколько не верит в то, что такой мир, как Слой существует. Для себя же он определил, что институт занимается неким серьёзным и крайне важным секретным проектом, связанным с некими нетрадиционными взглядами, а также сопряжённым с неукоснительным соблюдением некоторых обрядовых вещей, которые необходимо принимать как данное, как некий непререкаемый факт. Уникальность явления Смолина состоит в том, что несмотря на то, что он деятельность НИИ не одобряет и называет «бесовщиной», преданней человека институту найти было бы сложно. Он тот, кто всегда готов помочь кому угодно в выполнении «важной и секретной» миссии. Он готов подчиняться и уважать указания, связанные с обслуживанием или с уделением внимания тому, что он не может ни видеть, ни слышать, ни осязать. Но вместе с тем, Андрей Петрович не верит в них, ну, ни на йоту. И даже возникающие сами по себе следы в снегу на полях не могут его разубедить, а лишь воспринимаются им как данность. Секрет подобного самоотверженного и безнадёжного подхода к делу в том, что Андрей Петрович вот уже чёрт знает сколько лет влюблён. Влюблён в свою жену, Марину. Ей одной он верит безгранично. И ради неё он готов участвовать в этом цирке, быть главным клоуном или старшим дворником, терпеть все нестыковки и условности и подчиняться любым самым нелепым правилам в этом сумасшедшем доме. Вот такой он, наш Смолин.

Все, наулыбавшись, помолчали.

– Ну хорошо, а как у тебя оказалась в руках трубка стрекателя? – Владимир Сергеевич внимательно посмотрел на Курова исподлобья. И под этим взглядом Андрюха стушевался.

– Где… Ну стояла она там… У стены… У нас в кабинете, – вяло выжал из себя он, и не нашёлся больше, что сказать.

– Насколько мне сейчас известно, ваша лаборатория не выписывала никаких смет на получение со склада материалов из секции опасных явлений. В виду особой опасности изучение стрекателя запрещено временно в НИИ до, в свою очередь, особого на то распоряжения в строго отведённых на то специальных условиях, и только в присутствии определённых лиц, при соблюдении всех необходимых правил и мер безопасности. Так что, выходит, кто-то вынес или попросту украл со склада вещь, а точнее, живое существо. Правильно я понимаю?

– Неправильно, – мрачно буркнул Андрей.

– А как же тогда?

– Этот стрекатель не со склада. Я его у лешаков выменял.

– Час от часу не легче, – Вятлов говорил тихо, спокойно, но это нисколько не ободряло Андрюху. И мне было искренне жалко последнего, хотя я не имел ни малейшего понятия, а только мог догадываться, о чём идёт разговор. – На что выменял, если не секрет?

– На наядов волос, – буркнул Куров. – Ядвига дала.

Ядвига, насколько я знал, была какая-то одна из речных нимф, которыми занималась лаборатория Курова. Эта водная ненормальная девица была без ума от Андрюхи, а он, будучи строгим специалистом своего дела, подходил к их общению с сугубо с профессиональной стороны и не отвечал безумной нечисти ни каплей взаимности.

– На что им наядов волос посреди зимы? – поинтересовался Владимир Сергеевич.

– Хотят у себя в берлоге ключ открыть, – Андрей уныло стал тереть пальцем гладкую поверхность стола.

– Вот так, минуя протокол, вводятся в обращение предметы из Слоя, запрещённые к использованию на территории института, – подытожил Вятлов.

Андрей не ответил, а, казалось, ещё яростней стал оттирать одному ему видимое пятно на гладкой поверхности стола. Пауза затягивалась. Все молчали и смотрели, как Куров елозит пальцем по столу. Андрей искоса поднял глаза, исподволь взглянул на Вятлова и обомлел. Вятлов смеялся. Глаза его сузились в хитром прищуре, рассыпавшемся мелким веером морщинок по уголкам глаз, и лучились, тонкие губы расползлись в улыбке, а сам вид его был очевиден – он беззвучно смеялся.

Заметив эту реакцию, мы все, а в первую очередь, Андрюха, вздохнули с облегчением.

Отсмеявшись, Вятлов посерьёзнев, сказал, обращаясь к Курову :

– Молодец. Молодец, что взял трубку. И вдвойне молодец, что не промахнулся.

Куров покраснел.

– А теперь о снежнике, – Вятлов быстро переключился. – Вопрос. Откуда он там взялся? Кто что выяснил?

Андрей Куров, положив голову на сложенные замком руки, опёртые локтями на колени, задумчиво глядел перед собой. Видно, что сказать ему на данную тему пока что нечего. Андрей - человек невысокого роста, но необыкновенно крепкого сложения, очевидно, с широкой костью. У него русые волосы, круглое и удивительно простоватое добродушное лицо. Человек он приятный. Характер – покладистый. Друг – надёжный. Вообще Андрюха целеустремлённейший научный сотрудник института. Вернее, старший научный сотрудник – учёный, с кандидатской степенью, но уже являющийся на сей день заведующим целой лаборатории с кучей сотрудников в подчинении. Уж я не знаю всего, чем они там занимаются. Одно из основных направлений исследований – это всевозможные нимфы. К нам в НИИ согласились перебраться целым выводком куча этих барышень, которые с удобством разместились и прижились в чудесном втором корпусе. Надо сказать, что второй корпус из себя представляет целое общежитие для разумных особей из Слоя – гостей нашего института в основной и верхних частях строения, а в нижней части – целый зоопарк совмещённый с виварием для неразумных (последнее слово я употребляю исключительно в классифицирующем значении). Как наяды, океаниды, так и дриады, являющиеся в совокупности теми же нимфами, и различающиеся только средой обитания, если не брать во внимание божественные корни в родословной некоторых из них, – все они принимали участие в исследовательской работе, посвящённой им же. А в остальное время, адаптировавшись в НИИ, постоянно шлялись без дела по этажам, отвлекая разных научных работников, да иногда закатывали крупные скандалы между, опять же, наядами, океанидами и дриадами, с которыми у них друг у друга было, как они заявляли, «полное расхождение вкусов и жизненных ценностей». Иногда какая-нибудь из дриад пыталась закрутить роман с каким-нибудь представителем себе подобных, чаще всего с лешаками, а какая-нибудь наяда, строила глазки какому-нибудь видному учёному мужу в почтенных летах. Но почти все они были влюблены в Курова. Все они буквально липли к Андрею, чтобы послушать как он говорит, совершенно не вникая в то, что он говорит. Все они готовы были выполнить любое его поручение по первому же его зову. И все они ждали от него хоть капли какой-то взаимности