Поражённые Слоем, стр. 68
– Ааа! Стой! – заорал я, бросившись за колодой, прыгнув в догонку и вцепившись в кнухталга в попыке обхватить его за туловище, чего мне, конечно, полностью не удалось.
– Стой, прошу тебя! Это Егор, - мой друг! Не трогай его! – быстро затараторил я, вися на кнухталге, не замечая того, что тот и так замер как вкопанный.
Опять воцарилась тишина. Офигевший Егор тоже замер на краю поляны. Наконец, до меня дошло, что я по-прежнему вишу на кнухталге, обхватив того где-то в районе пояса или чуть выше.. Я понял, что в этой тишине замер и сам колода. Замер и стоит - очевидно, о чём-то думает. И то, о чём он, может быть, думает, для меня ох, как, наверное, нехорошо. Возможно, он стоит и сомневается, вошёл ли я в зону Его личного пространства, переступил ли я грань дозволенности, или всё ещё нет? …и т.п. и т.д. Единственно, в чём я был на тот момент уверен, что теперь нас с Егором, может, сразу, а может быть, нет, но, пожалуй, всё-таки сожрут. За нарушение, так сказать, дипломатического протокола встречи, и срыв переговоров своим бестактным, лишённым проявления положенного пиетета, поведением.
Я с некоторой опаской разжав руки, спрыгнул с кнухталга. Действительно, глупо это, наверное, выглядело: я, висящий на кнухталге, как ёлочная игрушка под Новый Год на дереве. Тот по-прежнему не двигался. «Наверно, в стрессе, – мрачно, подумал я, обходя колоду и вставая перед ним на пути к Егору. – Нет, ну я сам бы на его месте офигел от такой наглости»
– Извини, – выдавил я из себя. – Вспылил.
И тут, кнухталг начал меняться. Он как-то скукоживался и сжимался. И я, наверное бы, не на шутку испугался, решив, что случайно брызнул на Бастинду не из того ведра. Но, к счастью, я уже видел нечто похожее. Колода попросту садился. Да-да он присел передо мной: пожалуй, это можно было бы назвать положением «на корточки».
В итоге, его огромадная голова оказалась почти вровень с моей – ну, чуть-чуть выше.
«Сейчас сожрёт», – подумал я. И в руке ещё сильнее сжал колодову щепу. Как я с сожалением понял, что против кнухталга она не подействует.
А тот сидел напротив меня и смотрел. Просто буравил меня своим взглядом. А когда я решил, что мы опять свели задачу к предыдущему – «смерть от обморожения», он вдруг легко и бесшумно поднялся, повернулся и пошёл в сторону, туда, где среди поваленных деревьев копошился покалеченный ранее гигант. Проходя мимо, колода даже не взглянул на поверженного, но тот внезапно рухнул в снег и затих навсегда.
А кнухталг, даже не сбавляя хода, продолжил своё движение далее. Шёл он легко и настолько быстро, что за каких-то несколько секунд он, казалось, шагнул по склону оврага вниз, и вот, он уже поднимается по противоположной стороне вверх. Каждый шаг, который он делал, перемещал его метра на три вперёд. Ещё несколько секунд, и колода скрылся в лесу из виду.
Я только сейчас понял, насколько замёрз. Меня трясло частично от холода, частично от пережитого страха.
Подбежал Егор и, поглядев на меня, моментально всё понял.
– Садись и быстро снимай обувь, – приказал он.
Я поплёлся в сторону ельника, туда, где следы только что прокатившейся битвы не были так заметны, и плюхнулся под ёлку на торчащее из снега берёзовое бревно, появившееся здесь, очевидно, как следствие бурелома, учинённого по соседству комельным гигиантом. Как не пытался, но снять с себя ботинок я не мог – руки тряслись и не слушались. Одеревеневшие пальцы не сгибались. Егор содрал с меня перчатки, набрал побольше снега и принялся им растирать мои руки, пока их не стало щипать. Но зато слушаться пальцы начали. Потом он натёр мне лицо, при этом слегка расцарапав его снегом. Помог снять ботинки, носки. А после того, как мои ступни и пятки горели и болели от егоровых натираний, он снял с себя толстый шерстяной шарф, и велел, несмотря на мои возражения, чтобы я вытер ноги шарфом и завернул их в него.
– Надо развести костёр, – заметил он. – Отогреем твои ноги и назад.
– Не надо – лучше до машины дойдём. Там согреемся, – возражая, проклацал я.
– До машины километра три топать. Ты околеешь раньше, и тебе отпилят ноги, как Маресьеву.
– Сволочь, – пожаловался ему я.
– Да, я такой, – с готовностью подтвердил Егор.
– Слушай, Егор. Нам бы затемно до машины добраться, чтобы потом тут не заплутать, а то в темноте мы замёрзнем, и нас сожрут волки, а по весне оближут медведи.
– Тебя после того, что ты сегодня сделал, ни одна лесная собака не тронет, – успокоил меня Егор.
И как бы в ответ его словам из чащи ельника вылетело копьё и воткнулось рядом с нами в снег.
– Вот собака!... Тьву ты! Про этих гавриков я и забыл, – пробормотал Егор. – Может, они тебя отогреют? Ты же кому-то из них, никак, жизнь спас. Возможно, всем.
– Что-то не похоже, чтобы они это ценили, судя по прилетевшей к нам палке.
– А, может, это они нам дрова подкидывают, узнав, что мы костёр затеваем?
– Не верю я в подобную жертвенность – копья на костёр собирать, – возразил я. – Мне вот вспоминается история про доброго и милого туриста Джеймса Кука.
– А, это у тебя такие мысли от голода. – Жрать тебе хочется.
Тут из чащи вылетело ещё три полновесных копья и вонзились в снег вокруг нас. Удивительно, но после пережитого на нас это не произвело сколько-то бурного впечатления. Потом, вспоминая, я ещё удивлялся, насколько нам всё это казалось обыденным и не волнующим.
– М-да, – растеряно протянул Егор. – Я больше склоняюсь к твоей версии.
– Про Кука?
– Нет, про то, что они не слишком ценят проявленные тобой дипломатические старания.
– Дикари, что поделать, – дрожа от холода, неловко развёл я руками.
Но в это время ветви ближайших к нам елей раздвинулись, и оттуда выдвинулось порядка дюжины крепких мужчин среднего и ниже среднего роста, закутанных в какие-то не то шкуры, не то тулупы из шкур. На головах у них были некие диковинные рукотворные шапки из непонятного меха. Обувь напоминала унты, пошива, явно, не фабрики-орденоносца имени «Парижской Коммуны». Лица этих людей были необычными: худые, скуластые с тёмной землистого оттенка кожей и глубоко посаженными чуть раскосыми глазами.