Поражённые Слоем, стр. 38

И, оставив к неудовольствию своего товарища, последнего одного, развлекать Машку, праведный вампир, припустил по коридору в сторону лестницы.

Мы попали на склад Курова. Это было большое по площади помещение, а скорее, внушительная по размерам зала, плотно заставленная и заваленная всякой-всячиной, освещённая большим количеством тускловатых ламп по форме ракушек, прикреплённых к потолку. Я с интересом, граничащим с восторгом, огляделся вокруг. Для меня это напоминало чем-то пещеру Али-Бабы и его друзей – целый собор разбойников. А также походило на лаборантскую, музей и комнату забытых сказочных чудес одновременно.

Вдоль одной из стен здесь стояли стеклянные шкафы, заполненные всякими химическими колбами, пробирками, держателями, различными горелками, перегонными кубами, клизмами, инструментами для опытов, химической посудой, электрическими реостатами, проводами, спиралями, непонятного вида устройствами и приспособлениями. По другой стене внутри выставленных в ряд металлических белых шкафов со стеклянными дверцами стояли банки, бутылки и пузырьки с какими-то подписанными химреактивами (а может, и не только химреактивами). Там же были многочисленные коробочки разных размеров, стопками собранные в большую кучу. Какие-то разноцветные жидкости в разноцветных бутылках; непонятные ингредиенты, похоже, природного происхождения, в прозрачных банках; порошки во всевозможной таре от пакетиков до пузырьков; различные фармакологические лекарственные средства, как будучи подписанными от руки, так и изготовленные в промышленных условиях: всё это битком и бестолково забивало свободное пространство этих шкафов. Такое впечатление, что некий сумасшедший не то химик, не то фармацевт за неимением свободной мебели, забивает до отказа те шкафы, что есть в наличии.

На натянутых под потолком верёвках свисали вниз множественные травы, сушёные веники, грибы и прочая ведьмячья слабость. Я видел такое в фильмах про колдунов и знахарок.

Вдоль третей стены тянулись шкафы-гардеробы. Насколько можно было разглядеть сквозь остеклённые сверху двери, эти шкафы были битком набиты одеждой, схожей с национальными костюмами всех времён и народов. Что делало похожей эту часть помещения на склад актёрского реквизита при каком-то театре.

Я оглянулся. В одном углу комнаты-склада стояла и лежала груда разного колюще-рубяще-режущего оружия: некие мечи, ятаганы, копья, алебарды, топоры и тому подобное. Какие-то из них были ржавыми, уже начавшие подвергаться коррозии и тлению, какие-то блестели и сверкали, будто бы только что начищенные и смазанные. Какие-то экземпляры из них были, я бы сказал, сделанными просто, без лишних изысков, а какие-то поражали красотой форм и оформления, драгоценной отделкой ножен и рукоятей, и витиеватой гравировкой лезвий. Рядом на крепкие деревянные колоды, играющие роль манекенов, были накинуты тяжелые, судя по внешнему виду, доспехи разных исторических эпох и разных этносов.

На больших столах, сдвинутых вместе посередине комнаты, были вперемешку навалены какие-то карты: топографические, геологические, морские, ландшафтные карты разной местности, разных масштабов. Были тут и карты мира. Заметил я карты звёздного неба, Вселенной и даже астрологические карты. Но больше всего меня поразили древние карты – ветхие, явно ручной работы, испещрённые рукописными пометками на неизвестных мне языках. На всех этих драгоценных редких и не очень картах, совершенно варварски наваленных в кучу на столы, стояли настольные лампы, лежали разные большие лупы, какие-то измерительные приборы, из которых я узнал только линейку, транспортир, рейсшину и циркуль. Кроме того там был ряд оптических приборов, чем-то похожих на микроскопы, но отличающихся от них. Прямо на картах лежали разнообразные стопки книг, почти все из них древние. Кое-какие были раскрыты. Были и свитки с манускриптами. И совсем ни к месту, валялись подзорная труба с армейским полевым биноклем и красивый большой древний кремниевый пистолет.

Я не спрашивал, но чувствовал, что всё здесь присутствующее является настоящим, подлинным, имеющим удивительную редкую историческую, научную и культурную ценность. И, наверняка, страшно дорогим, сделающим счастливым любой музей: тот, который смог бы это заполучить. И от этого меня наполнял благоговейный трепет, какой мы испытываем при соприкосновении с чем-то величественным: с явлениями старины, отражающими невосполнимые, непостижимые опыт далёких эпох и мудрость неизвестных предков.

Вокруг столов были расставлены открытые стеллажи, на полках которых находилась всякая всячина от чайных сервизов, корзинок и шляп до свёрнутых в рулон ковриков, различных коряг, останков в виде чьих-то костей клыков, бивней, челюстей и черепов. Помню, я зацепился взглядом за чей-то глаз размером с теннисный мяч, вот так просто выложенный на открытый стеллаж без малейшего намёка на стерильность и какую-нибудь элементарную бережливость: да-да, чьё-то огромное, явно нечеловеческое глазное яблоко, лежало на открытом стеллаже прямо на металлической полке, не будучи даже хоть чем-то накрытым от пыли.

Рядом со стеллажами прямо на полу лежал небольшой деревянный бревенчатый плот – самый обычный плот из связанных пеньковой верёвкой толстых старых потемневших от времени брёвен, совершенно нелепо выглядящий здесь на кафельном полу подземной комнаты-склада. Рядом с плотом стояли какие-то деревянные кадки, вёдра, кажется, ступа с пестом, прялка с веретеном, два деревянных корыта, прислонённые к ней; странные деревянные приспособления древнего народного быта, назначение которых я мог только интуитивно угадывать. Кроме того, я заметил здесь камень чуть выше моего роста – смешно, но это был самый обычный громадный бульник, чуть вытянутый вверх, с выбитой по потемневшему от времени боку, и в окантовке подсыхающего мха, надписью на старославянском языке. Трудно представить даже отдалённо, сколько может весить такой камень, но ясно, что без помощи спецтехники его сюда не доставить. За камнем на полу стоял большой, я бы даже сказал, огромный чугунок. Из него, как из урны, торчали рукоятками вверх два меча, четыре деревянных расписанных посоха в разном оформлении, три чешуйчатых трубки-трости стрекателя, перевёрнутые открытым концом трубок вниз, целая россыпь каких-то чёрных тонких палок, по форме напоминающих указки, огромные садовые ножницы деревянными рукоятками вверх и жезл электрического металлоискателя марки «Лайка».

В комнате была ещё куча всего, но я не мог сосредоточиться на чём-то более конкретном: глаза разбегались, а мозг перегружался от обилия разных предметов.

К тому же ребята, Антон и Михаил, уже разбрелись по складу, о чём-то постоянно перекликаясь. И я волей-неволей включился в процесс поиска. Лаборанты искали какую-то уникальную жаростойкую колбу повышенной прочности, четыре палочки Мерлина, люстру Чижевского, жабьи лапки, сундук счастья и сапоги-скороходы. Из всего зачитанного мне списка, мне показалось самым адекватным и очевидным последнее – уж кто-что, а я уж способен отыскать во всём этом бедламе пару сапог.

Поделившись этой идеей с коллегами, я побрёл вдоль беспорядочного нагромождения стеллажей, внимательно изучая их содержимое и оглядываясь вокруг. Мне почему-то показалось, что сапоги могли бы оказаться именно здесь на одной из полок. Попутно я более пристально рассматривал ассортимент этой странной кунсткамеры, пытаясь в каждый очередной раз определить, что за