Не плачь, проститутка, стр. 98
— Или как проститутка, — вставил Вова.
— Фу, — возмутился Зныч. — Проститутка денег хочет, да и выбирают её нуждающиеся осознанно и сами, будто товар в магазине. Любовь же приходит сама, без встречных движений к ней человека, и никаких денег себе она при этом не требует.
Здесь почти потухшие глаза Зныча чуть блеснули. Ольга прислушалась, такой разговор её заинтересовал, в отличие от прежней философско-политической болтовни экс-авторитетов.
— Как это — без встречных движений! — оживившись заспорил Вова. — Все хотят любви, стремятся к ней, ищут её, она величайшее из свойств человеческих, а ты представляешь её некой газообразной субстанцией, эдаким хаотично парящим над землёй облаком, окутывающим на пути своего следования всех попавшихся людей.
— Нет, не всех попавшихся, а только тех, кого она сочтёт достойными собою одарить, — возразил Зныч. Но и отпустил похвалу Вове, сказав, что его метафорическое сравнение любви с облаком очень поэтично.
Ольга же, не высказываясь никак, удивлённо думала: «Да, до чего же мужики наивны в понимании структуры любви, вот эти двое отжили своё и в процессе жизни повидали куда больше других обычных, среднестатистических мужиков, но огромный жизненный опыт не развеял их ребяческого романтизма относительно этой дешёвки, именуемой любовью».
— Вот куда делась ваша с ней любовь? — спрашивал между тем Зныч. — Ведь она у вас была мощная, раз случился такой чудовищный мезальянс.
— А у тебя с твоей — не мезальянс? — ощетинился Вова.
— Конечно, мезальянс, — согласился Зныч. — Но наша любовь ведь никуда от нас не ушла, в отличии от ситуации с вами.
— Окстись, твоя баба сама себя убила, — сказал Вова.
— От любви и убила, — сказал Зныч.
— Да откуда ты знаешь, от чего она себя убила, — сказал Вова. — Ты что, ей в башку заглядывал? Думаешь, если ты любишь бабу, то и она к тебе испытывает такое же зеркальное чувство?
«Здесь он прав, сумел-таки отхватить от меня небольшой ломтик познания», — подумала Ольга. Вова же продолжил, сподобившись даже закричать, причём чистым голосом, не шепелявя:
— Да с чего ты, сука, взял, с какого перепугу выдумал, падла, что наша с ней любовь от нас ушла? — прогорланил он. И уже спокойно, но так же чисто добавил: — Я не знаю, как она меня, но я её всё ещё люблю...
— То, что это было последнее в его жизни предложение, Ольга и Зныч узнали лишь на утро. Тогда же, тем вечером, раззадорившись глупой, по её мнению, брехнёй мужиков и желая просветить их, в разговор вступила Ольга.
— Заканчивайте ломать копья, мыслители ху*вы, — сказала она. — Уже давно доказано, что любовь — это обычная гормональная вспышка, предусмотренная природой, чтобы подталкивать людей к размножению.
Ольга ещё довольно долго плела что-то, вычитанное ею когда-то и где-то, ощущая себя при этом школьной учительницей, знакомящей первоклашек с азами грамматики. Она сама не верила в то, что говорит, но всё говорила и говорила, не решаясь признаться себе, что знает о любви ничуть не больше...
— Он вообще-то сказал, что любит тебя, — оборвал её лекцию Зныч.
— Я рада за него, — сказала Ольга.
Вова к тому времени был уже минут пятнадцать как мёртв.
* * *
— Холодный он, просыпайся, — услышала Ольга сквозь сон.
— Чего? — не поняв, спросила она и открыла глаза. Склонившийся над ней Зныч задумчиво перебирал волосы на своей серебряной бороде, его жёлтое, словно измазанное горчицей лицо имело печальное выражение.
— Отмучился он, — сказал Зныч. — Надо хоронить, в руке его уже червяки завелись. Да и запах пошёл, — Зныч пошевелил носом, как отыскивающая след легавая.
Ольга поднялась и подошла к Вове. Зныч уже перевернул его на спину, сложив ему руки на груди так, чтобы уцелевшая кисть прикрывала обрубок.
— А что это у него на глазах? — спросила Ольга.
— Открыты они у него, вот я и положил на них пробки из-под пива, пояснил Зныч. — Обычно в таких случаях монеты кладут, но так как у нас их нет...
— Здесь-то зачем соблюдать такие нюансы, — сказала Ольга. — Может, гроб ещё для него сколотишь, я вчера наткнулась на целые залежи обломков фанеры.
— Да не умею я плотничать, — с сожалением произнёс Зныч, не разобрав иронии в её словах.
Ольга смотрела на усопшего Вову, не испытывая ни горя, ни радости, она чувствовала лишь досаду от того, что ей предстоит физическая работа, более тяжёлая, чем обычно.
— Тебе одной придётся труп наружу вытаскивать, — сказал Зныч.
— У меня тебе помочь не получится, я пока его переворачивал, сам чуть не умер.
— И как ты себе это представляешь? — спросила Ольга. — Я что, по-твоему, смогу взять его под мышку, как папку с рисунками?
— Я обдумывал это, — сказал Зныч. — Ты потянешь его волоком, на одеяле, как в войну раненого. Тогда, в те страшные дни, сорокакилограммовые пигалицы спасали таким образом бугаёв весом в центнер.
— В центнер? — переспросила Ольга. — Тебя послушать, так каждому солдатику давали на завтрак, обед и ужин по здоровенному куску медового торта.
— Положить его на одеяло я помогу, — усмехнувшись её шутке, сказал Зныч.
— И на том спасибо, — сказала Ольга. — Ну что, начинаем действие, надо торопиться, пока он совсем не протух.
— Похороним его рядом с моей Ольгой, а когда я умру — и меня вместе с ними положишь, — сказал Зныч. — Будет у нас здесь своего рода пантеон.
— Это далеко? — спросила Ольга.
— Метров пятьдесят отсюда, — сказал Зныч. — Я всё собирался тебе показать, да и ему тоже, — он кивнул на мёртвого Вову.
— И что, мне пятьдесят... — начала Ольга.
— Ты что, на тачке повезём, — прервал её Зныч.
— Давай, расстилай...
Задыхаясь, кряхтя, обливаясь потом, Ольга всё же вытащила Вову наверх и тут ощутила тупую боль в животе, будто кто-то очень сильно пнул её ногой, но пинок происходил не снаружи, а изнутри. «Неужели началось, — подумала Ольга. — Момент что надо, лучше не подберёшь, жизнь замещает смерть, гармония, б*я». Но боль прошла так же неожиданно, как и появилась. «Наверно, перенапряглась, — подумала Ольга. — По срокам-то ещё рано». Ольга подумала это без всяких сомнений, хотя не знала даже, какой идёт календарный месяц, а между тем уже подходил к завершению июль.
Стояла жара, солнце, словно взбесившись, разрывало в клочья ватный шлейф облаков и буквально вбивало в землю свои лучи миллиардами раскалённых гвоздей. В этом зное свалка прела как перегной, источая ядовитую дымку. Сквозь вонючую муть огромные груды мусора выглядели так, будто они все целиком — от основания до вершин — обёрнуты целлофаном. Вороны и те не выдерживали, большинство из них покинуло это кипящее сплетениями всевозможных отрав пространство, предпочтя другие места обитания, оставшиеся же бестолково ползали по кучам, не выуживая из мусора ничего; складывалось впечатление, что они не улетели с другими лишь потому, что подверглись тепловому и токсическому ударам.
— Передохни да грузи его, — сказал Зныч, подкатив тачку. В руке он держал лопату с коротко обломанным черенком.
«Ой, б*я, мне ещё и копать», — утирая ладонями пот с лица, подумала Ольга.
— Сильно застыл, такого в кузов не усадишь, — сказал Зныч, пошевелив труп Вовы. — Наверно, придётся положить его поперёк и чем-нибудь привязать.
— Нас же ты как-то на ней привёз, — сказала Ольга.
— Так вы были живые, а потому — гибкие, — хмыкнул Зныч.
— Хлама много на пути? — спросила Ольга, помня свои предыдущие перемещения с тачкой по свалке.
— Если и попадётся некоторая мелочь, то обрулим, — сказал Зныч.
— Ехать нам только по низу, через кучи перебираться не нужно.
— Уже хорошо, — ухмыльнулась Ольга.
— Пойду верёвку какую-нибудь поищу, —