Не плачь, проститутка, стр. 97

Для Ольги вся эта болтовня была не более чем фоном, лёгкой музыкой, под которую ей думалось о своём. Размышляла же она в эти вечерние часы большей частью почему-то о собственной внешности. Казалось бы — в её положении это должно было быть вторично, ан, нет. «Мужики-то перестали во мне бабёнку видеть, — с откровенной досадой думала она. — Даже эти поганые приёмщики дерьма с брезгливостью на меня смотрят. Когда практиковала, подобных грязнопупых пролетариев и за двойную цену к себе не подпускала, а сейчас такие и бесплатно мои прелести не возьмут. Не понимают, что я беременная, думают, что толстуха. А я и впрямь стала похожа на грушу. Ну, живот ладно, а жопа… жопа-то до чего раздалась, и ведь как не заметно, б*я, потихоньку-потихоньку, тихой сапой и вот — уже бац... Да ещё и краситься я прекратила, деньжат, б*я, даже на простенькую косметику выкроить не могу, всё, что добывается, уходит на кильку».

Ольга ставила себе в вину, что прекратила краситься, но забывала о том, что она прекратила ещё и умываться, и лицо её от грязи и солнца стало закопчённым, как у цыганки, а волосы спутались в сотни косичек, на африканский манер. Да и засаленная осенняя куртка, надеваемая ею зачем-то в знойную летнюю жару, привлекательности не придавала.

А у Вовы философский пир в мозгу всё разгорался и разгорался. Он так бурно генерировал мысли, что его ослабший голос едва справлялся с их звуковым воспроизведением, его речь превратилась в какой-то тихий, почти не прерывающийся шум, чем-то напоминающий наговоры знахарок.

— Понятия-то наши блатные, это ведь та же религия, — шепелявым шёпотом тараторил он. — Это то же самое, что православие или ислам, только паства верующих ограничена людьми сидящими и сидевшими, а также им симпатизирующими.

— Погоди, но ведь большинство зэков искренне верят — кто в Христа, а кто в Аллаха, — вставлял Зныч.

— Ой, вот не надо, — Вова даже сподобился на лёгкую отмашку гниющим обрубком руки и продолжил. — Все религии — и большие, и малые — придуманы горсткой хитрецов с целью держать в подчинении огромные толпы простаков и управлять ими согласно собственным желаниям. Хитрецы из витиеватой болтовни создали ореол святости себе и своим приближённым, спрятались за ним, как за стенами крепостными, и в сытости и довольстве руководят оставшейся массой дураков. Ты посмотри. Как на воле ни один мужик не посмеет перечить попу или дьякону, так и в тюрьме ни один мужик слово против не скажет смотрящему за хатой или бараком, ибо вступать в конфликт и с теми, и с другими мужик грехом для себя считает. А им, самоизбранным, лишь это и надо, чтобы плебей слушался, не буянил да долю вовремя заносил.

— А почему ты говоришь им, а не нам? — спрашивал Зныч. — Выходит, ты ни себя, ни меня уже к избранным не относишь.

— Конечно, нет, — отвечал Вова. — И ты, и я благополучно выпали из той элитной обоймы. Теперь мы типа как петухи, ну или полупетухи.

— Жалко мне тебя, — говорил Зныч.

— А что так? — спрашивал Вова.

— А то так, что помираешь уже, а жизни всё ещё не понял, — говорил Зныч. И, не слушая возражений Вовы, продолжал: — Вот ты считаешь, что мы упали вниз и сравнялись с петухами. Нет, нет и нет, парень. И ты, и я наоборот воспарили ввысь и сейчас летаем, глядя, как ветер разносит наши слюни, которые мы выхаркиваем и на блатных, и на петухов, да и вообще — на всех и на вся. Такого уровня элитарности, какой у нас с тобой сейчас, удаётся достичь лишь единицам. А что касается понятий, ты прав, они самая настоящая религия, со своими атрибутами и так далее, но относительно самого такого явления как религии ты глубоко заблуждаешься. Утверждая, что культы — это всего лишь лживые вымыслы хитрецов, ты, сам того не понимая, превозносишь этих плутов, незаслуженно льстишь им. Религии создаются всем людским сообществом, а не отдельными фантазёрами, религии — они то же самое, что народные песни. Только песни сочиняются людьми для веселья и бодрости духа, а религиям ими отведена функция посерьёзней. Религии призваны оберегать людей от самих себя. Такой жестокий зверь как человек уже давно бы самоистребился, не обладай он способностью возводить вокруг себя невидимый, но очень крепкий щит, коим являются религии.

— Чтобы не пожрать самих себя, люди уже давно изобрели куда более действенное средство — уголовный кодекс называется, эта книжонка куда значительней библии, — возразил тогда Вова и после этого три дня вообще ничего не говорил.

Ольга со Знычом молча переглядывались, и в глазах их обоих читалось: вот-вот, вот-вот. Но нет, у Вовы ещё имелся ресурс — как жизненный, так и мыслительный, словно налившись в молчании силами, он снова заговорил.

— Вот интересно, почему людишки не бунтуют, — поставил он тему, видимо, вызывая Зныча на диспут. — Живут-то сейчас почти все ху*во.

Зныч принял вызов, хотя ему тоже уже, мягко говоря, не здоровилось.

— Задроты они, вот и не бунтуют, — коротко отвечал он и замолкал в ожидании от Вовы его рассуждений на этот счёт.

— Нет, не поэтому, верней — не только поэтому, — говорил Вова.

— Не бунтуют они, потому что постоянно везде и всегда находятся в неводе, как пойманная рыбаком стая трески. А когда ты опутан сетями, особо не побунтуешь. Конечно, пытаются некоторые герои, но усилия их абсолютно бесплодны, не приобретают они ничего, кроме рубцов на своих телах, которые оставляют суровые нити власти.

— Власти? — удивлялся Зныч. — Ты, наверно, хотел сказать — снасти, ну, рыболовной снасти.

— Так эта снасть и есть власть, — говорил Вова. — Ты меня упрекал, что умираю, не поняв жизни, а сам-то такой же, да ещё по возрасту старше.

— Но как же революции — случаются ведь, — спрашивал Зныч.

— Революции… — Вова даже пытался улыбнуться. — Ну, бывает, что порвётся сеть в каком-нибудь месте, в какой-то определённый отрезок времени, и повалит часть рыбы через образовавшуюся дыру в новые, как она думает, дали. Выбравшись за невод, она начинает играть, куражиться, опьянённая обретённой свободой. И не знает она, глупая, не понимает, что ей с этой самой свободой делать, практически использовать её как. Покружитсяпокружится она снаружи и, объевшись до тошноты весельем и куражом, начинает возвращаться назад в невод, смущённая своим поведением перед теми, кто невод не покидал.

— Но зачем же она тогда его разрывает, тратя неимоверные усилия на создание такого огромного натяжения?

— Никаких неимоверных усилий нет и степень натяжения всегда одна и та же, — говорил Вова. — Прорехи в неводе образуются от гнили, он постоянно гниёт, но и способностью к регенерации обладает, поскольку — не будь её, он бы весь элементарно истлел, и рыбы сожрали бы его разрозненные ошмётки.

— А как быстро он целостность свою восстанавливает? — спрашивал Зныч.

— Сроки разные, — отвечал Вова. — Зависят они от множества причин, но рано или поздно прорехи всё равно самозалатываются, и одновременно с этим по всему неводу ячейки становятся меньше, чем были они прежде.

То был последний раз, когда инициатором разговора выступал Вова. Он, вероятно, уже намеревался замолчать навсегда, но тут вмешался Зныч, через два дня сподобив его на заключительный диалог.

После вечернего чаепития, согласно сложившийся привычке, помяв своё вспучившееся, похожее на обвислую титьку старухи правое подреберье, он спросил Вову:

— Как ты думаешь, куда уходит любовь?

Вова не ответил, но спина его зашевелилась, оттого что он стал глубже дышать.

— Я считаю, — продолжил Зныч. — Я считаю, что любовь, исполнив