Не плачь, проститутка, стр. 96
К этому занятию Ольга, естественно, под влиянием и руководством Зныча, приноровилась сразу. Занятие пришлось ей по душе, оно воскрешало в ней воспоминания о походах в лес за ягодами и грибами, случавшихся каждое лето в её прежней, ушедшей навсегда деревенской жизни. Она даже стала ассоциировать извлечённую из хрени хрень с дарами природы, давая ей ботанические названия. Так, любую стеклотару она мысленно нарекала опятами, а всё металлическое — щавелем. К жратве с истёкшим сроком годности она ярлыка не прицепила, поскольку брезговала ею и не собирала, в отличие от не брезгующего ничем Зныча. У него тоже имелась своя кликуха к добываемым трофеям. Он их все, независимо от химической структуры, называл одним словом — пушнина. Почему — Ольга у него не спрашивала. Ей это было неинтересно. Её вообще не интересовало почти ничего. Ребёнок в ней будто закристаллизовался, ничем не давая о себе знать. Она даже стала забывать, что беременна, хотя по срокам уже могла в любой момент родить. Видимо, её организм, как и положено в тяжёлой житейской ситуации, мобилизовал все ресурсы и беспощадно подавлял даже намёки на недомогание. У Вовы всё двигалось в логическом для его ситуации направлении, то есть — к смерти. Гангрена, что называется, цвела и пахла. Гнилостная чернота неумолимо ползла вверх по его руке и уже перебралась за локоть.
— Давай отрубим руку, пока не поздно, — неоднократно предлагал ему Зныч.
— Не надо, — отвечал Вова всегда одно и то же и дальше несогласие свое никак не объяснял.
Есть он совсем перестал, просил только воды и то — всё реже и реже. Ольгу он бросил волновать, и она с радостью переложила уход за ним на Зныча. Тот сам проявлял инициативу, хотя состояние его здоровья было ничуть не лучше, а может, даже и хуже, чем у Вовы. Глаза у него сделались жёлтыми как горицвет, а кожа, в особенности на лысине, сморщилась крупными складками и потемнела, отчего стала похожа на засохшие фекалии. Он постоянно боролся с одышкой, чтобы выбраться из своей норы в мир, ему требовалось два раза передохнуть, присев на ступени, хотя они были весьма пологими и их было всего семь. «Скоро и этот сляжет, — думала Ольга. — Мать-то моя страдала той же болезнью. Очевидно, что его час недалёк. Да кто же из них вперёд, кто вперёд. Лучше, чтоб Вова, он уже сейчас бесполезен».
Мысли её были холодны и практичны, свалка вымела последние соринки сентиментальности. Такие слова, как любовь, дружба, честность, самопожертвование, забота теперь просто не приходили ей в голову. О том, что касалось её будущего, она тоже не думала. Действительно — зачем думать о том, чего нет.
Дни её проходили одинаково, по шаблонному распорядку. С утра — активное исследование свежеприбывшего мусора и изъятие из него ликвидных предметов, потом обед, большая чашка приготовленного Знычом супа, своеобразного ассорти из бичпакетов и рыбных консервов. После обеда — погрузка собранных ценностей на тачку, подробные рекомендации от Зныча, что куда сдавать, и затем вояж по различным пунктам приёма, разброс которых по округе был весьма велик, что несколько утомляло. Особенно неудобно располагались гаражи, где принимались старые аккумуляторы, до них приходилось тащиться километра три. Аккумуляторы попадались нечасто, и находил их постоянно Зныч. Он всегда радовался такой находке, потому что за неё хорошо платили, естественно — по бомжовым меркам исчисления финансов. Ольга же в этих случаях его радости не разделяла, ещё бы — переться-то к чёрту на куличики с такой тягой приходилось ей, а не Знычу. Он по причине немощи бросил покидать границы свалки.
Возвращаясь ближе к вечеру в нору с кое-какими деньгами и кое-какими продуктами, Ольга, как правило, заставала Зныча и Вову за тихой беседой. Они лежали на кровати вдвоём, всегда спина к спине, и лениво, делая долгие паузы, обменивались словами. Обращал внимание на появление Ольги только Зныч. Как только она входила с тощей авоськой, он вставал и, улыбаясь одними глазами, спрашивал:
— Ну как, не сильно сегодня надули тебя эти жмоты?
Имелись в виду приёмщики, а слово «надули» казалось Ольге двусмысленным по отношению к её животу. Но Зныч постоянно говорил именно так, и Ольга иногда думала — уж не издевается ли он над ней. Думала — не в смысле уязвлённой гордости, а так, простодумала. Вова же её словно не замечал, он даже лица от стены не отворачивал. И если в момент её прихода он что-то говорил Знычу, то, не прерываясь, завершал мысль, ничуть не беспокоясь о том, что Зныч уже сосредоточен не на нём, а на Ольге.
Мысли же у умирающего Вовы были необычными, Ольга, когда изредка прислушивалась к ним, принимала их за бред. Зн ыч же вникал в размышления Вовы и, если что-то не понимал, требовал более детальных разъяснений. Может быть, потому что тоже находился в завершающей стадии существования.
— Природная смелость — ху*ня, — говорил Вова. — Природная смелость хороша для детишек в песочнице. Такая смелость дана с рождения и тает, тает от соприкосновений с действительностью, не восполняясь никак. Поскольку не восполняется то, что без усилий досталось. Совсем другое дело — смелость приобретённая, с опытом нажитая. Эта смелость каждой клеткой прощупанная, прочувствованная всеми нервами, дошедшая до самого затерянного закутка душонки человеческой. Такая смелость выстраивается постепенно, как дом. Вмятины в самолюбии от полученных побоев и унижений, муки совести от раздачи этого же самого другим — вот те кирпичи и брёвна, из которых она создаётся. А цементом служит кровь. Ты наблюдал когда-нибудь за похоронами убитого тобой человека?
— Приходилось, — отвечал Зныч.
— Значит, понимаешь.
— Понимаю, но не совсем согласен, — вступал в спор Зныч. — Если у человека природной смелости нет, то и ту, другую смелость ему не выстроить, так как фундамента-то нет. Трус от природы он мягкий, даже нет, не мягкий, а дряблый, он как болото. А на болоте, как известно, никто ничего ещё не построил.
— Примерно вот так разобрав неизвестно как возникшую в воспалённом сознании Вовы тему, собеседники замолкали и новых разговоров не заводили. Зныч курил и пил чай, Вова же просто лежал. Погружался ли он в сон или беспамятство, или ни то, ни другое было неясно. В общем, он лежал, не двигаясь, и молчал. Но на следующий день его опять тянуло на какую-то заумь.
— Людишек очень легко запугивать, — говорил он. — Для этого не надо ни ножей, ни пистолетов.
— А что надо? — с деланным интересом спрашивал Зныч.
— Будто не знаешь, — недовольно шепелявил Вова.
— Знаю, конечно, — отвечал Зныч. — Но всё равно выслушаю тебя с удовольствием, вдруг какой-нибудь неизвестный мне способ обрету на халяву.
— Зачем теперь тебе новые способы запугивания? — иронично спрашивал Вова.
— Мне они незачем, — говорил Зныч. — Но ведь тебе хочется поумничать, так валяй.
— И Вова валял. Самое главное в искусстве запугивания — это актёрское мастерство, — будто вдохновившись чем-то, говорил он. — Умение напускать на себя бешенство блатному надо тренировать до автоматизма, чтобы работало оно всегда без малейших сбоев. Страшное лицо, глаза на выкате, крик — всё это вместе на человека гипнотически действует. Перед этим даже физически сильные и умеющие хорошо драться пасуют.
— Ну, эти, может, в первые мгновения и спасуют, а потом очухаются и тебе напасуют, — смеялся Зныч. Но в целом согласился, сказав, что