Не плачь, проститутка, стр. 95
— А где она сейчас, ну… ваша, твоя… жена что ли? — спросила Ольга.
Зныч посмотрел на Вову так, словно чем-то интересовался у него.
— Так досконально я о тебе ей не рассказывал, — тут же поняв суть его взгляда, ответил Вова. — Не до твоей личной жизни было, своя в прах превращается, и личная, и вообще.
— Ну где же он, куда запропастился, всё ведь на столе лежал, — Зныч начал что-то искать. — А, вот же, на пол свалился, — он залез под стол и вылез оттуда уже со скальпелем в руке.
«Уж не собирается ли и этот что-нибудь у нас отхватить», — подумала Ольга и машинально отстранилась подальше.
— Вот, — Зныч вертикально поднял скальпель, держа его за самый кончик снизу, священники так обычно держат крест во время молебна.
— Вот эту штуковину адскую моя Ольга постоянно в сумочке своей носила, для самообороны, ведь проститутка — работница на конвейере из дураков, — сказал он.
— Ну, это я знаю, — сказала Ольга. — С ней-то, с женой вашей что произошло?
Зныч задумчиво повертел пальцами скальпель, глядя, как блеклыми пучками света отражаются от него лучи керосиновой лампы, и спросил в свою очередь Ольгу:
— А что, не догадываешься?
— Зарезал ты её, что ли? — недоуменно произнесла Ольга.
— Да разве бы я смог, её, мою... — казалось, что Зныч сейчас заплачет. Но нет, он собрался. Собрался и чётко, даже как-то цинично, доложил: — Сама она себя зарезала, сама. Вены вскрыла, сразу на обеих руках, продольно, от запястий до локтей, в точь по самым артериям. Медучилище она закончила, понимала, как правильно это совершить.
Зныч затрясся, замахнулся и сделал замах, чтобы вонзить злополучный скальпель в стол, но затем аккуратно, даже бережно, просто положил его.
— Когда я вернулся — а уходил я по делам, она сидела абсолютно там же, где ты теперь сидишь: глаза открыты, огонёк от свечки в них отражается, тускло так отражается, по-сатанински, лицо белее снега и везде — кровь, кровь, кровь...
Зныч всё же заплакал.
— И сколько она здесь с тобой продержалась? — бесцеремонно спросил Вова. — Это я так, из чистого любопытства, чтобы примерно представлять, насколько хватит моей зазнобы, не вздумается ли ей попытаться опередить меня на пути в ад.
— Не беспокойся, в этой гонке ты лидируешь с явным преимуществом, — злорадно рассмеялась Ольга. — Я тебе не конкурентка.
— Может, ты недооцениваешь свои силы, — с угрозой произнёс Вова.
— Молчал бы, хрен шепелявый, — утирая слёзы сказал ему Зныч. — На одре ведь лежишь, а всё ещё дёргаешься куда-то.
— А ты не на одре! — ехидно парировал Вова.
— И я на одре, — согласился Зныч. — Здесь мы с тобой идём относительно вровень. — А она, — он сделал жест в сторону Ольги. — Она должна жить и будет жить, ради дитяти твоего будущего будет.
— Дитя-то не моё, — произнёс Вова так, будто хотел кого-то ошарашить этим.
— Неважно, твоё или не твоё, — ничуть не впечатлившись, сказал Зныч. — Дитя — в любом случае дитя, и оно точно уж её.
— Отличное изречение, — сказала Ольга. — Вот бы все мужики так к женщинам относились.
— Думаешь, он такой душка? — ухмыльнулся Вова. — Да он намного хуже меня. Я-то тебя до суицида пока не довёл, а он-то свою бабу умудрился.
— Не любите вы друг друга, — с грустью произнёс Зныч. — Эх, не любите. Вот мы с моей, эх... Она и решилась на такое самопожертвование, потому что безумно меня любила. Понимала, что порушилось моё положение только из-за неё, и винила себя, ох, как винила. С наивностью, свойственной женщинам в таких делах, посчитала, что если избавит меня от себя, то это сразу, в одночасье, растворит все проблемы мои... Наивная, наивная. Никак не могла вразумить, что в нашей среде воровской скверна ничем не отмывается, ни ацетоном, ни кровью.
Зныч снова расплакался.
— И что, она продолжала любить тебя, даже когда деньги кончились? — спросил Вова. Его нюни Зныча совсем не трогали.
— У нас была самая настоящая взаимная любовь, — гордо произнёс Зныч.
— Ну, с твоей стороны ещё может быть, — с сомнением сказал Вова. — Но она-то в тебе что нашла, ну, поначалу ясно — что, деньги, а потом, когда не стало их — что?
— Во мне она сразу нашла меня, а не деньги, — сказал Зныч. — Э, думаешь, я не задавал себе этот вопрос? Что она во мне нашла, кроме денег.
— Ну и каков ответ? — усмехнулся Вова.
— Душу родную она во мне нашла, вот что. Детдомовская она была, родителей своих не помнила, и я оказался первым, кто человека в ней увидел, отнёсся к ней по-человечески, а не так — вот тебе доллар чаевых, плавай дальше.
— Да… романтично, жестоко, трагично, — резюмировала рассказ Зныча Ольга.
— И банально, — вставил свою заключительную ремарку Вова.
— Ну и как тебе тут живётся одному? — спросила Ольга.
— Свободно живётся, — ответил Зныч. — Знал бы, что так чувствовать себя вольно здесь буду, с детства выбрал бы стезю бомжа. Деньги, власть — всё это неописуемая гадость, ну это всё к чертям.
— Значит, ты рекомендуешь этот образ жизни, — с насмешкой спросила Ольга.
— Я ничего никому не рекомендую, — сказал Зныч. — Каждый делает свой выбор сам. Ладно, — он поднялся. — Хватит болтовни, надо насчёт ужина суетиться. Вы поспите, а я на промысел выйду, принесу, чего господь пошлёт.
— Возьми денег, — сказала Ольга и полезла в карман.
— Не надо ему денег, — оборвал её Вова. — Сам раздобудет, он это умеет, он шустрый.
— Не надо, не надо, — согласился с Вовой Зныч. — Деньги береги для себя, у тебя в недалёком будущем пойдут нужды.
— Ну и что ж нам просто на твоей шее висеть? — неуверенно спросила Ольга.
— Потом подумаем, — сказал Зныч. — А пока спите, пошёл я.
К своему удивлению, Ольга очень быстро адаптировалась к жизни на свалке. Её изначальное мнение о том, что попадание в мир отходов — это полный крах, оказалось не то что не совсем верным, а совсем не верным. Обывательский штамп о бомжах как о глубоко несчастных существах был развеян ею для самой себя уже в первые дни.
Люди, имеющие семьи, дома, дачи, машины, домашних животных, тащат на себе весь этот обоз, боясь обронить с него даже самую незначительную мелочь. И ужасно расстраиваются, когда такое случается. Попала своя курица под свою же машину, так тут же в истерику, а то и за валидол, как же — в хозяйстве убыло, огорчение, будто собственная душа улетела на небо за компанию с душой куриной. Когда же никакого имущества нет, а на себя наплевать, жить становится ой как просто. Ничто тебя не сковывает, не сдерживает, ни к чему не обязывает, и долгов у тебя никаких ни перед кем нет. Некомфортно, конечно, оттого что частенько сосёт под ложечкой, но это ничего, голод можно и потерпеть — ради того полного внутреннего раскрепощения, которого больше нигде не найти.
Оторванность от социума вызывала у Ольги новое, ранее не знакомое ей чувство. И чувство это было однозначно положительным, и она никак не могла понять — почему, ведь её ожидания рисовали абсолютно противоположное восприятие. Она предвкушала депрессию и угнетение, а вместо них получила ощущение какого-то почти идиллического покоя.
Вдыхая насыщенный атомами разложения воздух, она словно поглощала с ним дурман умиротворения, визгливые крики ворон слышались ей нежной колыбельной песнью и вызывали желание уснуть, а окружающий мусор радовал тем, что был гораздо лучше земли, потому что кормил, ничего для себя не требуя. Пустые бутылки, алюминиевые