Не плачь, проститутка, стр. 93
— А что же спрашиваешь, если рассказывал, — улыбнулся Зныч.
— Я не спрашиваю, а уточняю, — улыбнулась в ответ Ольга. — Не мог же он мне рассказать вообще всё.
— Я готов восполнить за него пробелы, — весело произнёс Зныч.
— Восполняй, — сказала Ольга, глядя, как тусклое пламя керосинки трепещет в оковах из закопчённого стекла.
— Что тебя интересует? — спросил Зныч.
— Ну… в первую очередь — позволишь ли ты нам здесь остаться?
— Позволит, могла бы не спрашивать, — ответил вместо Зныча Вова и тоже поднялся. Всё это время он находился на одной кровати с Знычом, только тот сидел на ней, а Вова лежал, поэтому и не был виден Ольге, в единоличном пользовании которой пребывал диван напротив.
— Щебечете тут, как голубки, — продолжил развивать свою речь Вова. — Глядишь, вы так всерьёз полюбите друг друга и после моей смерти сможете пожениться.
Не говоря ничего, Ольга покрутила пальцем у виска.
— О, да, в твоём голосе звучат нотки ревности, — улыбаясь, произнёс Зныч и по-отечески обнял Вову. — Не волнуйся, я тебе не соперник. И не потому, что плох как мужчина, — он озорно подмигнул Ольге.
— А почему же? — спросил Вова, освобождаясь от объятия, слишком панибратского, на его взгляд.
— Потому что умру значительно раньше тебя, — сказал Зныч и убрал руку с плеча Вовы, так как сделать это самостоятельно у того если бы и получилось, то весьма не скоро.
— Ага, как же, — иронично хмыкнул Вова.
— Могли бы поспорить, да смысла нет, — сказал Зныч. — В нашем споре победит труп, а трупу выигрыш не нужен.
— Мне уже сейчас ничего не надо, хотя я пока и не труп, — сказал Вова. — Даже её не надо, — он указал на Ольгу обрубком руки, уже откровенно гниющим.
— А ты мне просто необходим, — рассмеялась Ольга. — Я без тебя как цветок без стебелька — моментально завяну.
— Семейные сцены, — довольно произнёс Зныч. — Как я по ним соскучился, помню, как мы с моей Ольгой… такое закатывали, эх...
— Кстати, расскажи о ней, — тут же подхватила Ольга. — О себе и о ней, мне жуть как интересно.
— Интересно ей, видите ли, — снова влез Вова. — Ничего там интересного нет, случай обычных неудачников.
— Ну что же, тогда слушай, — интригующе произнёс Зныч. Ни он, ни Ольга будто и не услышали мнения Вовы. — Я, конечно, не знаю досконально историю вашей любви, но подозреваю, что она во многом схожа с историей любви моей, — начал Зныч. — Я был уголовным авторитетом, как и твой молодой человек. Разница между нами лишь в масштабах. Он срезался на местечковом, я же достиг уровня национального.
— Да ты ещё и пиз*обол, — вновь сделал вставку Вова.
И вновь и Ольга, и Зныч оставили её без внимания.
— А жизнь авторитета далеко не такая романтическая, как представляется обывателю, — продолжал Зныч. — Большая её часть проходит в тюрьмах, а там счастливых нет. Если и возникнет иногда в душе какое-либо хорошее чувство, то неволя его тут же и растопчет, прямо на стадии зарождения. Так что — ждёшь, ой, как ждёшь её, воли, долго ждёшь, в среднем — лет пять, а то и все пятнадцать. И вот — дождался, вышел, наполнил грудь свежим воздухом, на воле-то ведь и воздух совсем другой, — Зныч смахнул слезу. — И что же ты думаешь дальше?
— Ну, и что дальше? — спросила Ольга.
— Максимум через полгода — опять в неволю, вот что дальше, — насмешливо произнёс Вова. — Знаю я этих воров старой формации, дурачьё, слишком фанатично понятия соблюдают. Можно занимать своё положение куда с меньшим ущербом для собственной судьбы.
— Он прав, — с грустной улыбкой глядя на Ольгу, подтвердил Зныч. — Не в том, конечно, как следует относиться к понятиям, а в том, что после освобождения очень скоро приходится возвращаться назад, в неволю. И вот в этих-то недолгих между отсидками перерывах — всё наше счастье и концентрируется. А в чём основное счастье человека? — Зныч вопросительно посмотрел на Ольгу.
— В любви, — не задумываясь, произнесла она.
— Правильно, в любви, только в ней и ни в чём другом, — едва не плача, сказал Зныч. — Вся эта бодяга с решением вопросов братвы — сущее фуфло по сравнению с ней, с любовью.
— Хорош апологет понятий, — ехидно произнёс Вова. — Променял братву на пи*ду. Похлопал бы тебе в ладоши за такую речь, да ладошей у меня не комплект.
— За это скажи спасибо братве, которую ты, как и я, променял на пи*ду, — усмехнулся Зныч.
— Не думала я, что эта кишка, что между наших ног, имеет на вас столь великое действие, — с наигранным удивлением произнесла Ольга. — Значит, не только нам, бабам, она горы проблем доставляет.
— Я вообще-то о любви говорил, — недовольно сказал Зныч. — Так что лучше к ней и вернёмся, а то сбился наш разговор в какое-то пошлое русло.
— Не встревай больше, — грубо сказала Ольга Вове.
— Не буду, — сказал Вова. — Пусть рассказывает, я тоже что-то заинтересовался. Почти всё, что он болтает, конечно, чушь, но главное — складно, слушать пойдёт.
— Тогда слушай, — улыбнувшись, сказал Зныч и продолжил повествование. — Познакомились мы с моей Ольгой в девяносто седьмом. Я как раз вернулся в Москву после шести лет у хозяина, отбывал тот срок на Печоре, а там скучно, муторно как нигде. Было мне тогда сорок шесть, я с пятьдесят первого. Братва, конечно же, закатила шикарную встречу, гудели, наверно, с неделю, а может, и дольше, точно не определить. Артисты нам пели даже из тех, что в «Утренней почте» показывают, не говоря уже о простых лабухах и цыганах. Люди съехались со всего бывшего Союза, один прибыл даже с Анадыри, чтобы меня по приветствовать, сам он не чукча, разумеется. Компания собралась большая, приятная и чисто мужская, в зале не было ни единой женщины, потому что во время застолья заодно и вопросы обсуждались важные, совмещалось, так сказать, приятное с полезным, а бабы, как известно, при таких разговорах присутствовать не должны.
Но как же без баб? Какое веселье без баб! И этот аспект, само собой, предусматривался, да ещё с каким размахом. Соседняя гостиница, названия не припомню, арендовалась полностью, и концентрация платных женских тел в ней была создана просто невероятная. Представляете — полностью гостиница, — Зныч даже вытер со лба выступившую испарину. — Проституток ко входу привозили целыми микроавтобусами, причём полностью забитыми. И они, девахи эти размалёванные, буквально шеренгами, как демонстранты, текли и текли в здание. Юбки короткие, чулки в сеточку, шпильки на туфлях едва не с полметра. И всё это движется и движется плечом к плечу, не переставая. У прохожих глаза стали выпуклыми как у раков от такого парада, гостиничная обслуга… в общем — бедная гостиничная обслуга... Подавляющее большинство из этих девок так и осталось не востребованы, хотя заплачено было за каждую абсолютно.
Расточительство, конечно, лучше бы церквушку какую-нибудь построили, но тогда, в те славные пьяные дни, об этом никто не задумывался. Число употреблённых нами в то веселье проституток равнялось количеству выкуренных нами сигарет. Внутри помещения мы не курили, из уважения к двум людям, больным туберкулёзом, присутствующим среди нас. И вот — выпьем мы по рюмочке-другой, побеседуем на темы задушевные и идём на крыльцо покурить, все на кружки поразбивались. Один кружок выходит, другой заходит, все бухие, сталкиваясь в дверях, каждый раз все обнимались, будто съехались только. И вот — вышли мы, закурили, но дальше не топчемся на крылечке, пуская сизые колечки, соревнуясь, у кого круглее получится, а прямиком следуем в гостиницу. Там каждый хватает себе девку, поначалу — понравившуюся, затем — ту, какая попадётся, и с нею уединяется в номере. И так целую неделю, представляете.
— И что, у всех сил мужских хватало выдерживать такую