Не плачь, проститутка, стр. 91
«Любовь, любовь, меня разрушила любовь, — мысленно сочинял он песню под играющую внутри мелодию из усилений и едва заметных ослаблений боли. — Вот она — моя любовь — пароходит по комнате от окна к стене, сомкнула руки в замок на вспучившемся от засевшего там выб*ядка пузе, и насрать ей на меня, а если кто придёт — она тому отсосёт… не совсем в рифму, конечно, но ведь я не поэт, так что сойдёт».
Ольга действительно почти постоянно находилась на ногах и в движении, причём — абсолютно бестолковом и бесполезном. Прикрепи к ней шагомер, она могла бы попасть в книгу рекордов по ходьбе внутри помещения в состоянии беременности. С её нервами происходили странные метаморфозы: они то напрягались, чуть ли не преодолевая максимальный предел своего натяжения, то наоборот — расслаблялись, погружая Ольгу в равнодушную нирвану. И при любом из этих режимов ей требовалось ходить, ходить и ходить.
Думала ли она о Вове? Нет. Думала ли она о своём будущем ребёнке? Нет. О чём же она думала? Она думала о себе, точнее — о своей в прямом смысле профуканной жизни. «Это сейчас на меня без усмешки не взглянешь, — терзала себя Ольга, сильно преувеличивая дефекты своего нового, созданного беременностью образа. — А ведь не так давно я была просто красавица, самая настоящая красавица, и при этом — далеко не дура. Но где же, где и когда случился тот поворот, извилистые петли которого привели меня к этой пропасти? Тот подростковый залёт? Да нет, конечно, тогда обошлось всё, даже сплетен про меня по деревне почти не гуляло. Ещё ого как можно было бы себя пристроить, выйти замуж за нормального, а не за этого пьяницу и буяна Валерку. Почему же я так не сделала? Дурой была… ну вот — а говоришь, что не дура… да ещё и — далеко не дура… сама себе противоречишь. Нет, не противоречу, я не дура, я шлюха, я родилась шлюхой, и искомый мною сейчас в размышлениях поворот никогда не случался. Не было поворота, был путь, алгоритм событий, заданный мне с самого моего зачатия. Так что — не х*й себя винить».
Она сдала в ломбард свой сотовый телефон и на все полученные деньги купила тушёнки и макарон, чтобы относительно калорийной жратвы хватило как можно на дольше: подсознательно в ней всё же сидело желание жить. Вова от еды отказывался, ему было не до неё. К его чести, следует сказать, что он не являлся серьёзной обузой для Ольги. Та просьба сходить в аптеку, когда он потерял руку, была, пожалуй, самой сложной из всего того, что он просил. Теперь же он требовал от Ольги фактически только двух действий: помочь дойти ему до унитаза, когда ему приспичивало, и принести воды, чтобы он утолил жажду, терзавшую его не меньше, чем боль.
Самостоятельно ходить он не мог. Судя по всему, кроме урона, нанесённого его организму кустарной ампутацией, присутствовал ещё и урон от такой же кустарной анестезии, приведшей к последствиям в виде сильнейшего сотрясения мозга. Седой был тот ещё доктор.
И вот настал тот день — критичный, злополучный, да ещё много какой (в его ожидании Ольга перебрала в мыслях огромное количество эпитетов), в общем — прибыла хозяйка квартиры, ни разу не беспокоившая их с момента получения ею предоплаты.
— Не отвечаем на звонки, да? Телефончики поотключали, — произнесла она с ехидной улыбкой на своем жирном рыле, как только Ольга, заслышав возню у двери в квартиру, открыла её, предварительно накрыв Вову с головой покрывалом.
— Входите, — холодно сказала она, исключив приветствия.
— Хотя на это мне и не требуется разрешения, но всё равно спасибо, не стирая ехидства с лица, произнесла квартирная хозяйка и вошла, бесцеремонно потеснив Ольгу. — За денежками пришла, как вы, наверно, догадываетесь, — сказала она. — И, как догадываюсь я, их у вас сейчас нет. И получу я вместо них слёзные мольбы немного подождать и клятвенные увещевания в том, что они у вас вот-вот появятся.
Ольга также скривилась в ехидной улыбке, словно переняв её у квартирной хозяйки. Изначально она действительно намеревалась действовать так, даже небольшую историю сочинила, довольно правдоподобную, но теперь...
— Там муж спит, так что давайте пройдём на кухню, — сказала она неучтиво, взяв хозяйку квартиры за локоть и прервав тем самым намерения той пройти в зал.
— Что, уставший, заработался, — хозяйка отпустила щелбан по своему даже не второму, а скорее — третьему подбородку, намекая этим жестом, естественно, на то, что Вова пьян.
— Он просто спит, — жёстко разделяя слова, произнесла Ольга. — И будьте добры, разговаривайте тише.
— Тише, так тише, — иронически прошептала хозяйка. — Давай деньги, милая, или...
— Что или? — нагло перебила её Ольга.
— Квартиру освобождайте, вот что — или, — как можно громче сказала хозяйка. — И не надо борзеть, видывала я таких, приезжают, бл*дь, из своих Урюпинсков богатеями, сорят деньгами как фантиками и думают, по глупости своей, что так будет вечно. Нет, милочка, столица каждому определяет его реальную стоимость, она самый объективный оценщик.
— Вот только не надо этой хрени, — сморщилась Ольга. — У всей России уже давным-давно от вашей московской спеси изжога.
— А Москву ничуть не волнует, что там у России — изжога или геморрой, — произнесла хозяйка, снова понизив голос до шёпота, уже не иронического. И тут неожиданно поинтересовалась, — рожать-то тебе скоро?
— Завтра, б*я, — спонтанно, не желая этого, выпалила Ольга.
— Значит, не желаешь по душам, дурёха, — со вздохом произнесла хозяйка. — Ладно, неделю подожду, если за это время денег не найдёте, тогда уж... Пойми, я тоже не могу... — в глазах её читались искренние сочувствие и жалость.
— Не надо недели, мы завтра съедем, — раздался вдруг из коридора шепелявый и едва слышный голосок Вовы. Он медленно продвигался к кухне, опираясь плечом на стену и словно стараясь приклеиться к ней, закутанный в покрывало как в бурку, он напоминал раненого красноармейского командира, выбирающегося из госпитальной палаты на улицу покурить перед смертью. Лицо его было столь неподвижным, что походило на мраморную фреску, какие бывают в античных храмах, за тем исключением, что застывшее на нём выражение источало бешенство, а не благодушие или нейтральность. Глаза его пылали так, что, казалось, всё, на что упадёт их взгляд, тотчас обратится в пепел и осыплется серой пылью.
— О господи, — вырвалось у хозяйки квартиры, и она стала мять свою огромную грудь, пытаясь разыскать под ней сердце.
— Какого х*я! — заорала на Вову Ольга. — Какого х*я ты...
— Мамочки, я пошла, — хозяйка выскочила, удалив из квартиры свою обросшую пудами жира тушу так быстро, будто была субтильной легкоатлеткой.
— Какого х*я ты встал! — завершила наконец забуксовавшую в жиже нервов фразу Ольга.
Но Вова уже сползал на пол, тот четырёхметровый переход, от зала до кухни, забрал у него последние силы.
— Ты что натворил, ополоумевший, — стала пинать его ногами взорвавшаяся Ольга. — Куда ты собрался съезжать, куда!
Но Вова ничего не чувствовал и не слышал, он лежал и как неодушевлённый манекен принимал на себя удары, к его счастью, или несчастью, весьма слабые. Ольга всё же контролировала себя.
— Э-э, ты не подох, — она склонилась над Вовой, видя его безропотную пассивность.
— Потерпи, —