Не плачь, проститутка, стр. 89
— А меня ты не хочешь убивать, потому что я беременная баба, — домыслила Ольга. — Вопрос угрызений совести, значит.
— Вот соображаешь же, когда захочешь, — поощрительно сказал Седой. — Это-то и пытался я до тебя донести.
— Это считай, что донёс, — сказала Ольга. — Но, как я догадываюсь, у тебя есть какой-то альтернативный план решения поставленной перед тобой задачи. И он не менее жуткий, чем убийство двух и более лиц. Неспроста же ты вёл речь об анестезиологии, хирургии...
— Для бабы ты весьма не глупа, — сказал Седой. — Такой план у меня действительно имеется.
— Поделись, — коротко и нагло произнесла Ольга.
— В доказательство того, что он убит, мне следует предоставить своему руководству кисть его правой руки, — просто произнёс Седой, словно говорил о самой обычной вещи.
— А почему именно кисть правой руки? — спросила Ольга, думая при этом, что ей следовало бы как минимум возмутиться.
— Сначала хотели, чтобы я, то есть мы с Крепышом, привезли в доказательство выполненного задания его голову, — отчего-то оживляясь, сказал Седой. — Но после долгих дебатов авторитеты пришли к выводу, что это будет чересчур, решили остановиться на его руке, сплетение татуировок на которой хорошо всем известно. И я, знаешь ли, с ними полностью согласен, мы, братва, племя хоть и жестокое, но цивилизованное, и на уровень индейцев из джунглей Амазонки нам опускаться не лицу.
— Индейцы сейчас безобидные пошли, затихарились в густых зарослях сельвы и собирают там плоды да коренья, — забавно прошепелявил оставшийся без зубов Вова, он пришёл в себя и внимательно слушал разговор.
«Зае*ись, что меня оставят в живых, — злорадно думал он. — Значит, шанс отомстить, шанс расквитаться представится, убью, обоих убью, а рука… наплевать на руку, обойдусь без руки, она ему отсасывала… сука, сука...» Осознание события орально-генитального контакта Ольги с Седым разрывало его душу в клочья.
— Бл*дь, рановато ты очнулся, — недовольно произнёс Седой. — Придётся тебя обратно глушить.
— Не надо, — сказал Вова. — Вытерплю так, можешь приступать.
— А шуметь не будешь? — настороженно спросил Седой.
— Сказал же — вытерплю.
— Узнаю былого Вована, — иронически произнёс Седой. — Смешно же ты пиз*ишь, однако, — он захихикал.
«Смейся, смейся, — думал Вова. — Бог даст — ещё встретимся, мир тесен».
— А ты откуда про индейцев знаешь? Ну… то, что они стали безобидными, — спросил Уфрафлилимуфестфо, — громко смеясь, передразнил Вову Седой.
— Послушал бы тебя ещё, х*й шепелявый, да надо дело делать, так что крепись, — он полез в нагрудный карман и достал из него опасную бритву.
— У моего деда такая была, — машинально произнесла Ольга.
— У меня эта тоже от деда, — довольно произнёс Седой. — Раритет.
Он разложил лезвие, и оно зловеще заблистало в полумраке комнаты. Только сейчас Ольге стало по-настоящему страшно, до этого она воспринимала происходящее скорее как спектакль.
— Слушай, я ведь орать начну, — стараясь подавить бешенство в голосе, произнесла она.
— Думаешь, в этом муравейнике кто-то отзовётся на твой клич? — усмехнулся Седой. — Даже не рассчитывай.
— Решай уже, — прошептал Вова. Напряжение в нём зашкаливало за всевозможные пределы.
— Не терпится остаться инвалидом, — серьёзным тоном произнёс Седой, ему осуществить задуманное тоже было не так-то просто.
— Я заору, — вновь произнесла Ольга, на этот раз громко, даже очень громко.
— Ну, что же, видно, придётся обойтись без ассистентки, — задумчиво произнёс Седой и, грубо взяв Ольгу за волосы, наклонил её голову к полу.
— А-а-а, — вскрикнула Ольга и тут же замолкла. Седой обеззвучил, а заодно и обесчувствил её жёстко, ударив ребром ладони по шее.
— Пи*ор! — заорал что было мочи Вова.
И тоже моментально замолк. Уже знакомый утюг вторично прошёлся по его голове, снова погрузив её в темноту.
* * *
Ольга очнулась — что-то липкое и тёплое касалось её. Откуда-то послышался стон, показавшийся ей таким бесконечным, словно шёл из глубин вселенной. Она открыла глаза и с трудом приподнялась, сначала на локти, потом села, прислонившись спиной к стене.
«Что это? Кровь?» — подумала она, глядя сквозь туман. Да, действительно, на полу лужа крови, растеклась и размазалась по истёртому линолеуму похожими на тёмные цветы кружевами.
Кровь была и на ней, на её руках и ногах, халате, волосах и лице.
«Что с Вовой? — подумала она. — Где он?» Взгляд её неохотно побежал по комнате, к горлу подступила тошнота, шею ломило.
«Куда же его дел это ё*аный маньяк, да и где он сам, ушёл ли. Как было бы зае*ись, если бы он ушёл и уволок Вову с собой. Я бы тогда избавилась, от всего избавилась. Ну откуда же этот стон, ой, бл*дь, о боже, о нет».
Вова наконец-то был обнаружен. Из-под одеяла на кровати торчал обрубок его руки, перетянутый её трусами, теперь выполняющими функцию жгута, а не кляпа. Раскромсанные суставы светились как фосфор в обрамлении рваных кровавых лоскутьев кожи, отливающих рубиновым светом.
Ольга подползла к кровати и откинула одеяло. Вова был без сознания, лицо его свернулось в страшной гримасе, беззубый рот напоминал сусличью нору, по обеим сторонам головы — над ушами — бугрились две шишки, размером не менее куриного яйца каждая. «Хирург выполнил работу, — подумала Ольга. — Да, каких только психопатов на свете нет, чтобы в трезвом уме — и вот так».
Она похлопала Вову по щеке, реакции от него не последовало никакой, всё те же монотонные стоны. «Умрёт ведь, — подумала она. — Хочешь — не хочешь, а надо вызывать скорую. Где же, бл*дь, телефон, наверно, в той комнате», — шатаясь как пьяная, она побрела в зал. Её телефон лежал на столе, а между ним и столом находилась записка, состоявшая из одного-единственного слова: «Удачи» с тремя восклицательными знаками. «И ты прощай, — подумала Ольга. — Желательно навсегда».
Пальцы её автоматически набрали ноль три, в трубке послышался долгий гудок.
— Алло, скорая, скорая, — почти закричала она. И вдруг телефон из её руки вырвался, ей даже сначала показалось, что сделал он это сам по себе.
— Не надо скорую, — едва слышно произнёс Вова. — Они обязаны будут сообщить об этом ментам, — он сунул Ольге в лицо обрубок своей руки, — и тогда пи*дец.
Телефон он из оставшейся одинокой руки выронил на пол, сам же обессиленно шлёпнулся на диван.
— Когда ты очнулся? — удивлённо спросила Ольга. — Ведь только что был почти мёртв.
— Почти не считается, — через огромное усилие произнёс Вова. — Я, знаешь ли, довольно живуч.
Ольга с трудом понимала, что он говорит: после потери зубов его и без того не самый приятный голос обезобразился окончательно.
— Хочешь сказать, что перенесёшь такое самостоятельно? — она указала на его ужасную рану, сама того не желая — с брезгливостью.
— Перенесу, с божьей помощью, — ещё сильнее напрягаясь, произнёс Вова. — А если не с божьей, то с твоей.
— Чем могу… — сказала Ольга только потому, что следовало что-то сказать.
— Денежки, конечно, этот пи*ор забрал все, подчистую, — с тем же напряжением воли произнёс Вова. — И ручонку мою забрал, она для него всех денег мира ценнее, она — его пропуск в дальнейшую жизнь.
— Болит? — спросила Ольга, пытаясь придать участливость голосу.
— Да, болит, — сказал Вова. — Там, — он указал здоровой рукой в сторону спальни. — Там на полу валяется твой сегодняшний гонорар, ты подними его, это теперь всё наше с тобой совместное богатство. И ты как порядочная жена (он сделал упор на слово «порядочная»), будь добра, потрать его на исцеление своего любимого мужа.
Тут он замолчал, в изнеможении прикрыв глаза и переводя тяжёлое дыхание.
— Перевязать бы надо, — сказала Ольга. — Нельзя это так оставлять.
— Не надо, — сказал