Не плачь, проститутка, стр. 84

— Чего ты одну, бери больше или всю пачку забери, — расщедрился Вова, наблюдая, как старик деликатно, уже совсем не так ловко, как в первый раз, достает сигарету.

— Мне может одной за глаза хватить, чтобы обкуриться и умереть, усмехнулся старик. — Ну, пока, — он, не снимая перчатки, протянул Вове руку.

— Пока, — сказал Вова, крепко пожав её. — Так где же твоя берлога?

Старик молча развернулся и поковылял, тут же слившись с ночью, точно её неотъемлемая часть.

— На свалке, свалке, свалке, — глухим эхом донеслось до Вовы из покрытой пенкой лёгкого ночного тумана тьмы.

«Будто, б*я, два сна посмотрел, — думал Вова, сидя на кухне и помешивая перевёрнутой столовой ложкой чай. — Официант, старик, неправдоподобно как в сказке, а всё же — реальняк. Ну, официант — ладно, в сущности — банальный пи*ор, но раскоронованный вор, доживающий на свалке отпущенное… да, Москва-а. Обязательно найду его, найду, попи*дим, попиз*еть-то нам есть о чём. Хоть появится здесь человек, с которым можно будет по душам пообщаться, зазноба-то моя для этого и раньше была малопригодна, а теперь и вовсе испортилась, дикая стала, б*я… но, впрочем, ладно, баба есть баба, у неё другие достоинства».

Отхлебнув из бокала, он встал, подошёл к двери в спальню, стараясь не шуметь, чуть приоткрыл её и посмотрел на спящую Ольгу. Она спала обнажённой, закинув ногу на скомканное одеяло и обнимая его руками словно любовника. Её круглый живот лежал на расписанной цветочками простыне, отчего напоминал забытый на лугу детский дерматиновый мяч. «Беременная она ещё красивей, — улыбнулся Вова. — Люблю, люблю, а ведь несколько часов назад готов был забить её до смерти… Кто я, кто она, кто мы… ой, б*я, а любит ли она? — он прикрыл дверь. — Любит ли она», — он мимолетно задал себе этот вопрос и тут же оставил его, вернувшись к свойственной себе мысленной сумятице. А между тем, озвучь он его перед Ольгой, она бы, не задумываясь, ответила отрицательно.

Вопреки его неизвестно на чём основывавшимся надеждам, она в последующие дни сделалась к нему ещё холоднее. Их отношения стали приобретать оттенок какой-то официальности, больше характерной для коллег по работе, чем для супружеской пары.

Ольга по-прежнему добросовестно готовила ему еду, стирала его бельё, убиралась в квартире, но делала она всё это с видом прислуги, а не жены, то есть удерживала дистанцию, будто Вова был её работодателем, а не гражданским мужем.

Она поймала знакомую ей по этапу своего занятия проституцией волну бесчувственности. То есть закрылась в собственном теле как ракушка — и наплевать, делайте со мной, что захотите, до души всё равно не доберётесь. Но жить с отключенным восприятием здесь и сейчас было куда сложнее, чем жить без этой опции там и тогда. В деревне она была дома, и родная земля питала её своими невидимыми соками, как питает все растущие на себе травинки, не разделяя их на сорные и полезные. Сорванная ураганом по имени Вова и приземлившаяся на столичных камнях, абсолютно чуждых ей, не принимающих и отталкивающих её, Ольга морально увядала, неотвратимо двигаясь к полному нервному истлеванию.

Прежняя одинокая деревенская жизнь хоть и не баловала её даже короткими минутами счастья, но зато и не травила горьким коктейлем из психологических токсинов. Близкий человек же иногда может стать ненавистней самого жестокого агрессора, временами одно его присутствие рядом вызывает острое желание совершить самоубийство. А у Ольги теперь таковых завелось аж целых двое. Один снаружи — то бишь Вова, а другой внутри, пока без имени, но уже толкается ножкой. И зажата она ими двумя как болтом и гайкой шайба, ни с места не сдвинуться, ни вокруг своей оси не повернуться. Самым вопросом стал: «Когда же всё это закончится?» Не «чем», а «когда», чем — она уже знала.

С каждым новым днём собственная жизнь для неё катастрофически обесценивалась. Просыпаясь утром, она едва ни вскрикивала от досады. «Бл*дь, опять эта ё*аная явь, — обжигала её с пробуждением одна и та же мысль. — Как бы хорошо опять туда, в эту черноту, где нет ни мыслей, ни чувств, и остаться в ней навсегда, зацементировавшись как случайно попавшая в раствор каменщика букашка». Но заснуть заново не удавалось никогда, и она сдавленно плакала, зажав в зубах уголок наволочки.

Вова не замечал этого; он, как и все мужчины, даже отдалённо не понимал женского мироощущения. «Дуется и дуется баба, — думал он, наблюдая поведение Ольги. — Беременная, а беременным и положено дуться, гормональная или какая там, значит, у неё хрень, пройдёт». Как и все люди, вынужденные длительно испытывать состояние опасности, он не заглядывал вперёд и жил одним днём. «Завтра… х*ли о нём думать — о завтра, если неизвестно, наступит ли оно для тебя», — он приписывал себе авторство этой глубокомысленной, по его мнению, цитате.

Своё желание пообщаться с Знычом он очень скоро реализовал, обнаружив бывшего законника там же, где и встретил его впервые. Правда, для этого ему пришлось чуть ли не полдня прогуливаться под весенним дождём, дожидаясь, пока тот выползет из своей берлоги на свет божий.

Бомж сразу узнал Вову, окликнув его из-за растущих вдоль тротуара кленовых кустов.

— Пришёл, мил человек, — проскрипел он. — Вижу, меня упрямо дожидаешься, промок весь насквозь. Заинтересовал я, видать, тебя, серьёзно заинтересовал.

— Заинтересовал, — согласился Вова. И хотел по-панибратски добавить: «старый хрыч», но воздержался.

Днём Зныч выглядел значительно моложе, чем ночью. Вова с удивлением заметил, что кожа на тех участках его лица, что не закрывались сединой бороды, была почти без морщин, хотя и имела нездоровый желтоватый оттенок. Глаза его так же были совсем не старческие, они смотрели из-под кустистых бровей остро, по-молодому, не деформируясь в близорукие щёлочки. Одежда на нём правда, мягко говоря, требовала кардинальных перемен, но тут уж... «Ещё кобылу без табуретки вые*ет, — подумал Вова. — Косит, б*я, под смертника, а сам крепок, как дубовый чурбак, о какой колун сломаешь. Да, простачка никогда не коронуют, ограниченным среди той великой касты не место, взять вот меня...»

— Ну, раз пришёл — пошли в гости, — сказал Зныч тоном, будто оказывает честь своим приглашением. — Я сегодня богач, — он потряс перед Вовой авоськой, по всей видимости, с продуктами. — Подфартило малость.

— Давай в магазин зайдём, я тоже чего-нибудь прикуплю, — предложил Вова. — Ни к чему, — коротко, но твёрдо произнёс Зныч. — Идём, здесь недалеко.

Свалка находилась сразу за лесопарковой зоной, на огромном, ничем не огороженном пустыре. Разнокалиберные кучи мусора, сливаясь в единую массу, походили на горную гряду, за тем лишь исключением, что состояли не из грунта, камней и растительности, а из бумаги, полиэтилена, жестяных банок, бутылок, тряпья и прочего хлама. И кружили над ними не соколы и орлы, а одно сплошное вороньё. Жадные противные птицы пребывали там в таком жутком количестве, и если смотреть издали, складывается впечатление, будто кто-то устроил пожар из автомобильных покрышек, потому что взвивались они в своей непрекращающейся круговерти точно клубы чёрного дыма.

— Как ты тут живёшь? — сморщив нос, произнёс Вова, начавший испытывать чувство брезгливости, ещё не ступив в царство мусора, а только завидев его. Запах разложения самых различных материй дерзко «шаркнул» ему по ноздрям уже на дальних подступах к полигону бытовых отходов.

— Нормально живу, — как ни в чём ни бывало произнёс Зныч. — Не жалуюсь.

— Не жалуется