Не плачь, проститутка, стр. 83
— Ну вот мы и одни, — с улыбкой, скорее, похожей на волчий оскал, произнёс Вова.
— Что тебе нужно? — одновременно с ним произнёс официант, наложив свои слова на его. Он был очень испуган и не предпринимал даже робких попыток освободиться от захвата Вовы.
— Пошли, — Вова как бычка на верёвочке потащил его в закуток у стены, туда, куда не попадал расплывчатый свет одинокого фонаря.
— Что тебе нужно, — уже плача повторил официант.
— Сейчас узнаешь, — жёстко произнёс Вова, ускоряясь и усиливая хватку. — Я подкину тебе чаевых, ты ведь их так любишь, — он толкнул официанта к стене.
Тот от страха так прижался к ней, что, казалось вот-вот размажется, превратившись в слизь.
— На колени, б*я, — скомандовал Вова и расстегнул ширинку. Вообще-то он не жаловал однополые совокупления, во время отсидок у него пару раз бывали орально-генитальные контакты с пи*орами, не приносившие ему удовольствия, а вызывавшие лишь неприятное чувство что-то вроде смеси отвращения со стыдом. Но в данном случае его целью было отнюдь не получение оргазма. Опустить, поставить метку позора на нанесшем ему оскорбление человеке — это и только это являлось его единственной задачей. О своих последующих нравственных угрызениях он ничуть не задумывался.
— Ты что, сука, б*я, оглох? Сказал же — на колени, — опять заорал он, так как на первую его команду официант в ужасе никак не отреагировал.
— Вы убьёте меня, да? — обречённо произнёс официант.
Вова рассмеялся.
— Что, уважение проснулось, на вы перешёл, в своей столовке — орёл, мотыльком меня обзывал, а как на улице с этим мотыльком уединился, так и насрал полные стринги, петух ё*аный. Ты ведь петух, да? И наверняка женские стринги носишь! Да-да! — Вова похлопал официанта по щеке.
— Ну, в общем-то… — как-то странно замялся официант.
— Погоди что-что, — не сразу дошло до Вовы. — Ты хочешь сказать, что ты...
— Я гей, — с шокирующей откровенностью выпалил официант.
— Что-что ты сказал? — не поверил своим ушам Вова, для него такое признание представлялось чем-то немыслимым.
— Я люблю мужчин, — разъяснил официант, причём голос его стал на удивление спокоен. — Не то чтобы вы мне очень нравитесь, но если хотите...
«Куда я приехал, — думал между тем Вова. — Куда-а!» Именно эту фразу и именно в это время мысленно произносила и Ольга, сидя на скамье в парке. Москва синхронно убеждала, что она не для них.
— Пошёл ты на х*й, — устало сказал официанту Вова и, плюнув в него на прощание, медленно побрёл по пустынным ночным улицам, с ненавистью взирая на спящие тени гигантских домов. «Ни друзей, ни врагов, никого, кроме этой истеричной шлюхи, — размышлял он под мерный стук своих каблуков. — Как же она изменилась, в кого превратилась из той, что была. Красивая, б*я, а красивые бабы все с ядом внутри, в отношениях с ними глупо рассчитывать на вечную гладь. Но без неё — как? Никак мне без неё, в петлю или щукарем с небоскрёба, расплющиться на асфальте кровавой оладушкой… Ничего, вытянем потихонечку, потихонечку вытянем, пройдём этот злое*учий период, а там образуется, родит — успокоится, занятие у неё будет, дитятко».
* * *
— Парень, угости, пожалуйста, сигаретой, — послышался скрипучий, но не противный голос откуда-то со стороны.
— «Гопы, — подумал Вова. — А у меня ни ножа, ни ствола… вот они приключения. Бежать… да ну на х*й, лучше смерть приму прямо здесь! А если до смерти дело не дойдёт и всё увязнет на стадии увечий? Так, может, всё же бежать?»
— Извини, что напугал, — словно читая его мысли, произнёс тот же голос, и Вова почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу. Он повернулся и увидел лысого старика с седой бородой, серебрящейся в темноте как пучок серпантина.
— Чего тебе? — безуспешно стараясь скрыть страх, спросил Вова.
— Да не бойся ты так, мил человек, — сказал старик, и за бородой почувствовалась его улыбка. — Я всего лишь спросил у тебя сигарету.
Одет он был как бомж, благоухал соответственно.
«Бомжара, — отлегло у Вовы. — Этот не должен чего-то экстремального замышлять, хотя… да нет, такой, скорее, сам имеет шанс стать жертвой, да иногда наверняка таковою и становится».
— Кого это я боюсь, тебя, что ли? — дерзко произнёс Вова, протягивая старику пачку.
— Меня, мил человек, меня, — сказал старик, ловко выудив сигарету. — В столь позднее время любого человека следует опасаться, даже всякого дряхлого пердуна вроде меня, — он негромко засмеялся.
— Тебя точно стоит опасаться, — рассмеялся и Вова. — Видок-то у тебя, б*я...
— Видок как видок, — прикуривая от спички, сказал старик. — Какое положение, такой и образ.
— А какое твоё положение? — весело спросил Вова, старик начинал ему нравиться.
— А ты, чувствуется, сечёшь в том, что касается положений, — прищурившись, произнёс старик и выпустил вверх густую струю дыма. Сделал он это, не поднимая головы, а лишь как-то замысловато изогнув губы.
— Может, и секу, — не преставая улыбаться, произнёс Вова. — А ты сечёшь?
Вместо ответа старик снял с правой руки рваную кожаную перчатку и, сжав кисть в кулак, поднёс его вплотную к удивлённым глазам Вовы.
— О*уеть — не встать, — машинально произнёс Вова. Москва продолжала щёлкать его по носу своими метаморфозами. На фаланге безымянного пальца старика, растопырив острые зубья, красовалась изящно выколотая воровская корона, отчётливо видная даже при скупом свете унылой луны.
У Вовы не возникло и тени сомнения в подлинности, точнее — в заслуженности данной телесной гравировки. Всё было слишком неправдоподобно, чтобы являться фальшью.
— Озадачен, а, — усмехнулся старик, надевая обратно перчатку. — Двадцать восемь годков провёл у хозяина, кличка Зныч, коронован в восемьдесят втором. Слыхал обо мне?
— Не слыхал, — простодушно произнёс Вова. — Сейчас все законники — чурки.
— Нелестно ты о них, однако, — рассмеялся старик.
— Я никогда не был одним из тех, что поют им дифирамбы, — с комической высокопарностью ответил Вова. — Но скажи, как ты так сразу определил, что я человек из темы?
— Знаешь, хочешь верь, хочешь нет, чутьё, — недолго подумав, произнёс старик. — Выработанное долгой жизнью в тюремной толкотне чутьё. Мне хватило беглого взгляда на твой сгорбленный силуэт, чтобы понять, что ты скушал не один пуд диетической шулюмки.
Сам не осознавая, почему, Вова верил каждому слову старика, будто бы рядом с ним находился мессия.
— Пойдём где-нибудь присядем, — предложил он. — Пузырёк неплохо было бы взять, распили бы за разговором.
— Я своё выпил, — сказал старик и осторожно похлопал себя ладонью в область печени. — Разлагается, самую малость осталось.
— Ну… просто поговорим, — одухотворённо убеждал Вова. Намёк старика на свою скорую кончину ничуть не тронул его. Ему хотелось общаться с этим человеком, он вызывал в нём неимоверное любопытство и дьявольски располагал к себе. Такое чувство часто возникает у подростков к парням, отслужившим в армии.
— Не сегодня, — сказал старик. — Если желаешь пообщаться, приходи сюда как-нибудь потом, я всегда здесь обитаю. Только поторопись, — он снова похлопал себя по печени. — Цирроз может оказаться шустрее тебя.
— А сейчас что у тебя за дела? — с разочарованием ребёнка спросил Вова. В голове у него, сплетаясь друг с другом, бесновались тысячи вопросов, которые он не просто хотел, а вожделел задать старику.
— Да никаких дел у меня давно уже нет, — сказал старик. — Просто сил на разговоры не осталось, доползти бы до своей берлоги и прикорнуть, обветшал я, как чучело на заброшенном огороде.
— Может, тебе денег… — начал было Вова.
— Не надо, — перебил