Не плачь, проститутка, стр. 82

новым исполнением солист всё больше и оригинальнее фальшивил, отклоняясь в стороны самых, казалось бы, не схожих с мотивом этой простенькой песенки мелодий — от «Во поле берёзка стояла» до чего-то из репертуара культовых. Вова же не замечал этого, вообще он был единственным из присутствующих, кто не слушал концерта, хотя сам и являлся его инвестором. Он думал, но думал не об Ольге, не о букете своих отклонений, не о рухнувшей криминальной карьере, не об утрате своего положения, он думал о том далёком дне, даже не дне, а часе, в буквальном смысле — часе, который стал переломным в его превращении в того, в кого он даже не помышлял.

* * *

Жестокий удар поддых от бригадира отряда, полученный им за якобы криво выструганный черен для топора, сподвиг его тогда на свирепое ответное действие, убившее в нём страх навсегда. Полежав с минуту на полу, в согнутом положении, и выслушав на свой счёт весомый комплекс ругательств, самым безобидным из которых было — гондон рукожопый, он молча поднялся и побрёл к наждаку, затачивать до остроты спицы круглый столярный шерхебель. О чём он в тот момент думал, что чувствовал? Да ничего он не думал и не чувствовал, перевоплотившись в робота из плоти и крови, управляемого кем-то или чем-то извне.

На кровати тюремного лазарета бугор дёргался часа три, прежде чем отправился туда, куда совсем не рассчитывал и, наверно, очень не хотел. Всё это время в его сердце торчал модернизированный в заточку инструмент для деревянных изяществ, колеблясь своей обшарпанной рукоятью как поплавок при клёве карпа.

Гопник из Чапаевска безальтернативно упокоился, а он получил к имевшимся трём ещё пять лет, а вместе с ними получил совершенно иной статус в среде сидельцев.

«Как же всё оказалось просто, — удивлялся он потом. — Один отчаянный поступок — и всё, вот он, скачок из грязи в князи чрез сотни осторожных голов». Это как поднатужиться и расколоть твёрдую оболочку, хранящую за собой инертную, никак не препятствующую твоему возвышению массу. После такого взрывного действия только и надо что колотить простенькие понты с целью поддержания высокого мнения о себе других. Но тот начальный период первой отсидки, когда его по делу и без дела колотили добровольные помощники администрации, всё же оставил в его психике неизгладимую борозду, привив ему постыдное качество: испытывать терпкое, ни на что не похожее удовольствие от получаемых унижений.

Цепь воспоминаний о малолетке привела его к официанту, так как тот внешне был очень похож на юного зэка, утопающего в прыщах от чрезмерного онанизма. «Как негашеная известь, падла, — думал он об официанте. — Ни х*я не знает жизни, через подворотню-то наверное не прошёл, не говоря о тюряге или, на худой конец, армии. Нет, таких надо наказывать, однозначно наказывать, расширять их, бл*дь, житейский кругозор. Шнырь, чмо, а как ведёт себя».

Инстинкты хищника всегда выплёскивались у него наружу, где бы он ни был, чтобы он ни делал. Сдерживать он их мог лишь до определённой черты, а дальше начиналось то, чего он и сам от себя не всегда ожидал.

— Принеси, пожалуйста, счёт, — негромко сказал он официанту, когда тот проходил мимо с чьим-то заказом на подносе.

— Казалось, весь ресторан услышал его тихий голос, даже солист заикнулся от радости на слове «закат», пропев его как «за-а-и-ка-а-ат». «Всё, уходит этот тощий горбыль, от которого так веет нехорошими приключениями, наконец-то я отъе*усь от этой песни и пойду покурю», наверно, подумал он.

— Минуточку, — на ходу улыбнулся официант Вове.

«Ещё ждать заставляет, сука, — подумал Вова. — Но ничего, ничего-о. Взглянешь ты с другого ракурса на основы мироздания, я не сочту за труд и ознакомлю тебя с их альтернативной трактовкой».

— Извините, что заставил ждать, — запыхавшись, возник официант, как раз в самый разгар творческой работы Вовы над сценарием его наказания.

— Да ладно, не извиняйся, спешка хороша известно когда, — заставил себя рассмеяться Вова. — Ну, показывай, чего ты там нарисовал, насколько я объел ваше достопочтенное заведение.

— Вот-с, — шутливо имитировав манеру дореволюционных трактирных лакеев, официант протянул ему счёт.

— Всего-навсего, — усмехнулся Вова, небрежно посмотрев на отпечатанные цифры и подумав: «Ни х*я себе». — На, — презрительно швырнул он деньги прямо на тарелку со своими объедками.

— Что, и это всё? — с презрением, троекратно превосходящим Вовино, произнёс официант.

— А что, здесь разве не хватает? — сделал удивлённые глаза Вова.

— За жратву хватает, я об обещанной тобой высокой жирности чаевых, — окончательно обнаглев и перейдя на ты, произнёс официант. — Этим ё*аным балалаечникам вон сколько не по делу насыпал, — он завистливо посмотрел в сторону музыкантов.

— Не беспокойся, ты обязательно получишь добавки, — с угрозой сказал Вова, встав из-за стола.

— Сам-то не желаешь добавки? — ничуть ни испугавшись, сказал официант. — Может, принести тебе глазунью из одного яйца, твоих чаевых тютелька в тютельку на неё.

От физического воздействия Вова чудом удержался.

— Захаживай ещё, олигарх-мотылёк, лабухам ты полюбился, они от тебя и в бешенстве, и в восторге, — услышал он от официанта себе в след, когда удалялся под смешки посетителей.

— Опущу, опущу гада, — думал Вова, сидя на корточках между мусорных баков, что находились с тыльной стороны здания ресторана, у ограды из металлических прутьев. Барахтаясь в пучине оскорбления, он разрывал на мелкие клочья размокшую картонную коробку, попавшуюся ему под руки. Невидимые в темноте крысы, ничуть не остерегаясь, шныряли возле, иногда даже задевая его своими хвостами. Он не реагировал на них, а может, и вовсе не замечал. «Х*ем по губам, начало булькать у него в мозгу как в болоте. — Х*ем по губам, да ещё обоссать, всё по правилам малолетки, на взросляке почти всегда за такое пиз*юли с переломами, но — нет, это для него слишком щедро, всё только по правилам малолетки.

Поглощённый мыслями о мщении, Вова едва не упустил и сам объект мщения. Его взбешённые глаза были устремлены на измазанный ночной копотью осколок луны, а потому он далеко не сразу заметил, что ресторан закрывается, и сотрудники покидают его, разъезжаясь по домам на дежурящих у входа такси. Ему повезло, что уже почти севшего в автомобиль с зелёными огоньками официанта окликнула толстая повариха, окликнула и, вынудив немного отойти как раз в направлении логова Вовы, стала предъявлять тому претензии на предмет её с ним финансовых взаимоотношений.

— Слушай, Павлик, ты, наверно, попутал, милок, пятьдесят процентов и пятьдесят рублей — это, как говорят забыла, где, две большие разницы, — басовито и по-мужски ворчала она. — Договорились же пополам, значит — пополам, а договор в нашем деле — сам знаешь.

— Я и отдал тебе ровно половину, — с присущей ему наглостью отвечал официант. — Думаешь, на твоей бурде можно по-серьёзному навариться?

— Павлик, не говори мне, что наобъё*ывал сегодня лохов всего на сто рублей, по-честному надо, по-честному, — назидательно произнесла повариха.

«Ну и наивная же ты, тётя, нашла у кого честность искать», — подумал Вова, лишь тогда заметив вожделенного официанта. Шторм истерии в нём мгновенно затих, ему на смену пришло ледяное спокойствие хищника, нацелившегося на добычу. «Павлик, значит, Павлик, ну что же, вот ты и попал, Павлик, — думал он, направляясь к буксующей в своих грошовых разборках парочке. — Сейчас ты окунёшься в мир новых ощущений, разделится на до и после твоя жалкая никчёмная жизнь».

— Съе*алась отсюда, кадушка ё*аная, — заорал Вова, устрашающе приблизив своё лицо к лицу поварихи. Павлика же в это время он уже крепко держал за грудки.

— Ой, мамочка, мамочка, —