Не плачь, проститутка, стр. 81
— О чём ты? — с напускной наивностью спросил Вова.
— О том парне, который скоро должен принести тебе водку и свиной стейк со спагетти, а мне — салат и красное вино, забыла название.
— Об официанте, — округлил глаза Вова. — А что он?
— Брось, тебе же не понравился его намёк на чаевые, ты не переносишь, когда с тобой себя так ведут.
— Опасаешься, что я воткну ему в глаз вилку, и с одним глазом он будет нас не слишком качественно обслуживать? — рассмеялся Вова.
— Ну… что-то вроде того, — абсолютно серьёзно произнесла Ольга.
— Не бойся, сегодня я просто культурно отдыхаю с любимой девушкой, — глядя мимо неё, сказал Вова. — Какую песню тебе заказать?
Мешковатый, татарского вида солист как раз завершил исполнение композиции «Тебя вспоминаю» Антонова и лениво разговаривал о чём-то со своими аккомпаниаторами в ожидании следующей, подкреплённой денежными знаками заявки.
— Ты считаешь, в нашем положении разумно сорить деньгами? — спросила Ольга, пригубив стакан с водой.
— Деньгами разумно сорить в любом положении, — назидательно произнёс Вова. — Пренебрежение к деньгам — один из главных признаков элитарности.
— А мы элитарные, — рассмеявшись, произнесла Ольга.
— Я точно, а за тебя не скажу, — рассмеялся Вова.
— Ах, ты, — Ольга пододвинулась к нему и игриво ущипнула за лежащую на белоснежной скатерти руку.
Это её действие было совершенно спонтанным, не осознанным, идущим откуда-то из глубины, именно оно могло, пусть пока и не крепко, связать надорванную нить их чувств. Но Вова нервно вздрогнул и отстранился, будто к нему прикоснулись раскалённой кочергой. Наметившееся сближение рухнуло или, в лучшем случае, отложилось на неизвестный срок. Реакция Вовы хлобыстнула Ольгу словно пощёчина, полученная, когда её совсем не ожидаешь.
— Заказывай «Розовый вечер», — сказала она, сделавшись чернее тучи. — Порадуй плебейку плебейской песней.
Официант тем временем доставил выбранные ими напитки и блюда и, аккуратно распределив их на столе, молча встал перед Вовой, деловито заложив руки за спину.
— Иди к лабухам, — протянул ему деньги Вова. — Скажи — пусть споют… какой, ты сказала, вечер?
— Эбонитовый, — злобно произнесла Ольга.
— Какой-какой, извините? — пересчитывая купюры, уточнил официант.
— Да никакого не надо, — буквально заорала Ольга и вскочила из-за стола.
— А ну села, б*я, — рявкнул на неё Вова.
Любопытные взгляды других посетителей дружно примагнитились к ним.
— Ведите себя прилично, вы находитесь в общественном...
— Е*ало закрыл, — пресёк официанта Вова. — Сядь, где сидела, б*я, я сказал.
Но Ольга уже почти бегом летела к выходу, и слёзы, размывая макияж, текли по её лицу разноцветными ручейками. Уже на улице, в тёплой и тихой апрельской ночи она услышала популярную мелодию из своего отрочества, исполняемую грубым мужским голосом, неправильно и брутально. Не помня себя, она шла и шла, быстрыми спотыкающимися шагами, разбивая каблуки новых туфель о влажный асфальт. Машинально брякнувшись на скамейку в каком-то парке, Ольга долго, не пытаясь сдерживать себя, плакала. «Во что я ввязалась, — истерически думала она. — Во что, во что, во что! Сосала бы х*и в своей глухомани и не дёргалась, нет же — попёрлась! Куда? В Москву! Да ещё с кем! С ненормальным уродом! Да я сама ненормальная! А какая же! Конечно, ненормальная, ё*нутая на всю голову дурра».
Весенний, пропитанный прелым ароматом распускающихся кустов и деревьев воздух напомнил ей о родной деревне, о доме, o своём запущенном дворике, и ностальгия накрыла её новой волной, гигантским цунами затопляющим собой те скудные остатки положительного, что пока ещё в ней оставались. «А что если вернуться назад, сесть на поезд и вернуться, да, что может быть проще, что мне мешает, — подумала она. — И как же хорошо от этой мысли сделалось у неё на душе. Да, да, сейчас же на вокзал, почему нет? Катись эта ё*аная Москва со всеми своими достопримечательностями, е*ись этот Вова! За что мне здесь держаться? За его вялый х*ишко? Пускай он сам за него держится, гуляя вечерами между стеклянными небоскрёбами. Домой, домой, немедля домой».
Ольга засунула руку в карман: «Ага, паспорт, слава богу, с собой, денег хотя и немного, но на билет до Самары хватит, так что — на такси и в путь». Но, несмотря на вроде бы твёрдо принятое решение, она продолжала сидеть на скамье, глядя в изувеченную огнями фонарей темноту. Что-то — она не могла ни понять, ни объяснить себе, что — заставляло её оставаться в проделанном для неё судьбой желобе и продвигаться по нему только вперёд, не разворачиваясь в обратном направлении, именуемом прошлым.
Уже почти с рассветом Ольга, проделав в щемящей задумчивости не один километр пешком, подошла к подъезду, в котором они снимали квартиру. По иронии высшего разума, именно в этот момент прибыл к подъезду и Вова так же, как и она, пешком, приковылял на своих хилых ножках рахита. Они молча остановились в нерешительности, избегая смотреть друг на друга. Вова попытался закурить, но подвела зажигалка, он нервно швырнул её, едва не угодив в чьё-то окно, сигарету же растёр по асфальту подошвой. Ольга подняла голову вверх, потому что от психологического напряжения — не знала куда, к какому предмету приковать свой взгляд, и её подсознание автоматически обратило его на запачканное разводами мглы утреннее московское небо. Бессловесный, для обоих внутренне-адский этюд длился бы неизвестно сколько, если бы не дворник, пожилой таджик в оранжевой жилетке со светоотражающей полосой.
— Можно, пожалуйст, в строна, мине вам под ноги подметить нада, — едва не вспотев от мысленной деятельности, наскрёб русских слов на свою просьбу азиат.
Ломаная фраза дикаря послужила для них каким-то странным, необъяснимым сигналом к синхронному действию. Одновременно повернувшись в сторону подъезда, они, по-прежнему не разговаривая, шагнули, как в пропасть, в тот улей, где им теперь жизнь отвела ячейку.
Оказавшись в квартире, они тотчас разбрелись по разным комнатам, и если Ольга, измотанная куда больше по причине беременности, почти сразу уснула беспокойным сном, то Вова ещё долго бодрствовал, вспоминая события завершившийся ночи. А вспомнить ему было что.
После того как Ольга выскочила из ресторана, первым его желанием было догнать её, свалить с ног и пинать, пинать, пинать как напаскудившую плешивую собачонку, пинать так, чтобы визги её доходили до каждого закоулка, каждого ничтожного закутка, этого чуждого как другая планета города. Но он сдержал себя и остался за столом, отвечая натянутой улыбкой на привлечённое к своей персоне внимание.
«Розовый, ну, конечно же, она просила «Розовый вечер», — вспомнил он. — Именно эта песня оренбургских сироток звучала летом восемьдесят девятого из всякого окна, подвала, сарая и из кабины того автозака, в раскалённой будке которого его везли в живописнейшее местечко, затаившиеся среди прелести Жигулёвских гор, посёлок Маркваши, в воспитательно-трудовую колонию для малолетних преступников. — Извини, что нагрубил, — сказал он официанту и зачерпнул из кармана ещё денег — столько, сколько взяла рука. — Вот, закажи «Розовый вечер», на все.
— За такое бабло они его неделю петь будут, — настороженно удивился официант, не считая, а взвешивая на ладони деньги, словно гирьку.
— Неделю не надо, а до закрытия пусть исполняют, — нахмурившись, сказал Вова.
— Не жирно ли для этих хористов, — с нескрываемой завистью произнёс официант.
— Не переживай, тебе тоже перепадёт, — сказал Вова, уже зная, что просто так его общение с этим нагловатым пареньком не окончится.
— Ну… раз так, — довольно улыбнулся официант.
И вызывая нервоз у всех — посетителей, официантов, самих музыкантов зазвучал бесконечный «Розовый вечер», до самого утра так и не перешедший ни в седую ночь, ни во что-либо другое. С каждым