Не плачь, проститутка, стр. 8
«Вот я и замужем, — горько подумала она, присев рядом с похрапывающем и пускающим в подушку пенящиеся слюни Валеркой. — Замечательное начало семейной жизни — на свадьбе покойник, муж в говно, интересно, что дальше…» А дальше — пошло-поехало.
* * *
Так, с грустью предаваясь воспоминаниям о событии семилетней давности, событии, для женщины наиважнейшем, определяющем, куда повернётся её жизненный вектор — к счастью или наоборот, Ольга уснула, не различив ту грань, после которой воспоминания перетекли в сны.
Вот она идёт по ночной деревне, ничего не видно — ни улицы, ни изгородей, ни деревьев, ни силуэтов домов, лишь чёрная бездна вместо неба и кругом только тьма, но она безошибочно находит свой дом, заходит в него, отчётливо услыхав знакомый скрип двери. Внутри тихо и вроде бы пусто, из передней комнаты вытекает тусклый плывун света, широко расползаясь по щелистым половицам. Она проходит туда. Трепещут чахлым пламенем две восковые свечи, над ними вьются тоненькие нити чёрного дыма.
Свечи тают и искривляются, воск медленно скатывается по малиновой боковине гроба, в углах которого они установлены. В гробу мать. Белый платок повязан вокруг жёлтого, с прозеленью, будто заплесневевшего лица. Вдруг мать потихоньку начинает шевелиться, её веки поднимаются, но за ними нет глаз, только две большие дыры зияют мрачными пустотами. Она протягивает вперёд застывшие руки, с усилием выпрямляя их. «Где моя Оленька, дайте мне Оленьку», — со зловещей мольбой произносит мать, и Ольга явственно чувствует её гнилостное дыхание. Слышится деликатный стук в дверь, Ольга спешит открыть, хотя щеколда и не опущена. Перед ней — три странных человека, очертания их размыты, но понятно, что это две женщины и мужчина. «Кто вы?» — удивлённо спрашивает Ольга. «Мы Липуновы из Ташкента», — дружно, в один голос отвечает троица. Она хочет ещё что-то спросить, но гости опережают её. «Нас вые*ли узбеки, наш дом сгорел и виноград проквашен, мы будем проживать у вас», — всё так же слаженно озвучивает тройка. «С *уя ли», — вертится на языке у Ольги, но она уже в кабине КамАЗа. На спальной полке, широко раздвинув мохнатые ноги возлегает голый кавказец, жирный и горбоносый. «Сосы, сосы, шлуха, лучше сосы», — бормочет чурбан. А его здоровенный, оплетённый кружевом из вен в мизинец толщиной член плавно, словно дирижабль, летает в пыль ном пространстве кабины, важно потряхивая тяжёлыми яйцами.
«Сам соси», — выкрикивает Ольга и тут же взмывает вверх, прямо сквозь крышу, приземляется на берегу деревенского пруда с протухшей водой. Прослоённая творожистой тиной вода напоминает яблочный кисель; полно противных, осклизлых лягушек. Они звонко горланят, надувая жабрами объёмные мутные пузыри.
Ольга чувствует тошноту. Раздаются ритмичные хлопки, каждый хлопок сопровождает сухой щелчок, будто бьётся деревяшка о деревяшку. «О, бедная моя голова, бедная моя голова», — разносится по округе страстный шёпот Людки. Ольга оборачивается и видит невысокую пальму. В реденькой шевелюре из листьев висит одинокий кокос, он трясётся и вот-вот свалится вниз. Прямо на деловито е*ущихся Людку с Валеркой. Людка стоит раком, упираясь лбом в шершавый ствол пальмы. Валерка, спустив брюки до щиколоток, мощно засаживает ей, нежно поглаживая ладонями её покрытую целлюлитом задницу. Он доволен и сосредоточен. С каждым Валеркиным толчком голова Людки сильно ударяется о пальму, а стебелёк, удерживающий кокос, всё больше и больше надрывается. «Суки, суки, е*аные гады», — в истерике кричит Ольга, она бросается на совокупляющихся в намерении разорвать их, задушить, растоптать. А муж и подруга, ни на мгновение не прерывая соития, синхронно оборачивают на неё свои лица и начинают громко смеяться. «У тебя никогда не будет деток, — произносят они поочерёдно ледяным тоном, на время реплики резко останавливая смех. — У тебя никогда не будет деток, у тебя никогда не будет деток, у тебя никогда не будет деток», — кричат уже вместе с Людкой и Валеркой лягушки, кричит ствол пальмы, кричат её листья, кричит кокос, кричат небеса. «Будут, будут, будут», — кричит в ответ Ольга и просыпается, вспотевшая и ошалевшая.
Солнечный свет, просачиваясь сквозь шторы, раскрашивал полумрак комнаты причудливым золотистым орнаментом. Странные геометрические ляпы густо распечатались на стенах, на потолке, на полу и на старой мебели, образовав тенистую сеть. «Если бы не тот ё*аный аборт», — подумала Ольга, стиснув зубы так, что они едва не раскрошились, её глаза наполнились слезами.
— Приснится же *уйня, — произнесла она вслух, на корню уничтожив зачавшийся было в душе росток трагичной сентиментальности.
Сипло заиграл полонез Огинского «пластмассовый кирпич» — так Ольга называла свою старенькую мотороллу. Откопав телефон из кучки сваленной на кресло одежды, она взглянула на дисплей. Четыре чёрных буквы на нём складывались в сочетание — Люда. «Какого *уя ей надо?» — подумала Ольга, но всё же нажала на соединение.
— Чего тебе? — спросила она сразу, игнорируя стандартное — алло. С минуту слушала в трубке фонетический коктейль из всхлипываний и мычаний. Слов, даже не членораздельных, Людка не изрекала. Ольга взбесилась. — Я что, бл*дь, миллионерша — хлюпанье твоё по часу выслушивать? Если у тебя денег на телефоне до кучи — плачься хоть неделями, только не мне, а найди чьи-нибудь другие уши, я уже зае*алась чуть ли не каждый день по полтиннику ложить.
— Я сейчас приду, — наконец разродилась Людка человеческой, а не коровьей фразой и отключилась.
— Нужна ты мне как зайцу стоп-сигнал, — сказала Ольга, небрежно бросив трубу обратно на кресло. Всё то же плачущее мычание Ольга услыхала ещё через приоткрытую форточку: возвестившая по телефону о своём скором прибытии Людка приближалась.
«Тебя мне тут не хватало», — огорчённо подумала Ольга. Ей не хотелось никакого общения. Но огорчение бесследно уступило место удивлению, как только она увидела подругу. «И как только она дорогу нашла?» — возник у неё в голове вопрос.
Глаз у Людки не было вообще, вместо них — две синевато-чёрных подушечки, соединённые между собой через переносицу такой же синевато-чёрной перемычкой. Подушечки пересекали узкие щёлки с закруглёнными, плотно сомкнутыми друг с другом краями. Из щёлок по всей их длине катили слёзы, катили чуть ли не с завихрениями, напоминая водопады в весенних оврагах. Прозрачные потоки, доходя до разбитых, опухших до выворота наизнанку губ, смешивались там с кровью и уже частой красной капелью падали с подбородка на голую грудь, болтавшуюся как строительный отвес в громадной рваной дыре на любимой кофточке Людки. Прежде чем Ольга успела что-либо произнести, Людка бросилась к ней, уткнулась искалеченным лицом в халат, который та едва успела накинуть, и разрыдалась так, что звуки, издаваемые ею прежде, показались Ольге безобидным треском сверчка.
— Что там у вас случилось, — спросила Ольга, одновременно подумав, что могла бы и не спрашивать. Всё весьма красочно отображал лик Людки. Пока Ольга предавалась воспоминаниям, а затем сновидениям, пусть и весьма своеобразным, Людка огребала, огребала по полной, находясь в этом пласте реальности.
Возвратившись утром домой — после ночной, не очень удачной в материальном отношении смены, она застала там следующее действо. Борька, по её наивным прогнозам, обречённый на тот час мучиться похмельем, находился в состоянии, когда данный злополучный синдром уже исцелён и исцелён весьма основательно. В чём ему помогла небольшая компания, собравшаяся у них дома. Кроме благоверного, присутствовали ещё три человеческих особи, если не считать таковой потерявшую