Не плачь, проститутка, стр. 7
— Пердишь, хорёк, — растянуто провыла мамаша Валерки.
— Отпусти, бля*ь, — визжал ошарашенный водитель.
— Ты зачем же, подлец, меня с сидения на пол опрокинул, он же, бл*дь, грязный, грязный он, — визжала мамаша Валерки и ещё энергичней трепала слипшиеся патлы.
— Уберите, уберите её, — беспомощно орал водитель.
Ни у кого и мысли не возникло для физического вмешательства, с таким же успехом можно было орать среди раскалённых, пышущих золотистым зноем барханов Сахары или среди скалящихся белых льдин любого из земных полюсов. Мамаша Валерки отпустила шофёра сама, правда, лишь после того, как обнаружила в руке кровавый с проседью вихор. Далеко не каждая туристическая поездка обогащается такой плотностью событий, каковой оказался насыщен восемнадцатикилометровый путь брачующихся и их гостей к районному центру, где на первом этаже свеже-побеленного в розовое двухэтажного здания администрации, в самом конце тёмной узкой кишки коридора, за пухлообитой дерматином дверью располагалась комната, где производились учёт и регистрация браков, а также смертей.
Со злобой и завистью Ольга смотрела на белую, щедро опоясанную серпантином ярких атласных лент «Волгу», драгоценным камнем сияющую в пёстрой оправе из таких же нарядных девяток, восьмёрок и шестёрок. Зажиточный кортеж ожидал своих новобрачных, нависая бамперами над клумбами с юными георгинами. Очередь расписываться Ольги с Валеркой шла следом.
«Вот, какой должна быть свадьба, вот, какой, — клокоча обидой, думала Ольга. — Много красивых машин, много прилично одетых ухоженных людей. А у нас… — Ольга презрительно смотрела на шатающийся ручеёк сельчан, вытекавший из автобуса. — Сброд, алкашня». Она ощущала каждой клеткой жжение от высокомерных взглядов гостей той цивильной свадьбы. Копейка, гнилой автобус и пьянь. Прикольно.
Под возгласы «Горько!» вышли окольцованные перед ними жених с невестой. Настроение Ольги резко улучшилось. Та невеста оказалась низкорослым худющим обмылком, а прыщи на её заострённой крысиной мордочке не смогли замаскировать ни вуаль, ни пудра. Да и жених так себе — толстозадый и с пеликаньим подзобком, хотя и в отличном белом костюме.
— Чмырь какой-то — ухмыляясь, дал оценку жениху Валерка. И Ольга мысленно с ним согласилась.
Пара целовалась долго и с удовольствием, прилежно отвечая на каждое горькое восклицание.
— Скоро ли они съе*утся, — недовольно буркнул трезвеющий Валерка. — Нам уж пора расписываться.
— Садились бы уже в свою баржу да уё*ывали, — поддержала его Людка.
Но предшественники не спешили освобождать «лыжню», прошло чуть ли не полчаса, прежде чем они погрузились в опоясанный тряпочными гельминтами транспорт и укатили с противным повизгиванием клаксонов.
Процесс регистрации брака оказался по времени куда короче, чем его ожидание.
— Ольга и Валерий, объявляю вас мужем и женой, — с лёгкой гнусавостью, но торжественно озвучила женщина неопределённого возраста, произнеся перед этим такую же стандартную преамбулу. — Можете обменяться кольцами.
Людка услужливо поднесла открытую коробку с обручальными кольцами из турецкого золота, триста восемьдесят пятой пробы. Руки Валерки дрожали, и он не без проблем справился с необходимой задачей, едва не вывихнув Ольге палец. Она, в свою очередь, весьма уверенно нацепила полагавшееся ему кольцо. Из ЗАГСа всей ватагой покатили в Дом быта, где существовало фотоателье, и там долго фотографировались в самых разных сочетаниях, что сильно утомило Ольгу. Потом, по местной традиции всех молодожёнов, возложили цветы у памятника Марии Аникиной — женщины, у которой в ВОВ девять из девяти рождённых ею сыновей умерли за Отчизну, а также Польшу и Восточную Пруссию. Серая, густо заляпанная птичьим помётом скульптура молчаливо напутствовала их скорбящим взором единственного каменного глаза, второй валялся внизу у подножия, совмещённый в угловатый обломок с частью лба и виском.
Обратно в Ольгино из райцентра прибыли далеко не все из тех, кто утром в него убыл. Несколько человек где-то затерялось, хотя их отсутствие никак не отразилось на гульбе, развернувшейся потом в колхозной столовой.
День разошёлся, солнце пылало бесформенным слепящим пятном в броской синеве безоблачного июньского неба, тополя щедро выплёвывали вьющиеся вихри мохнатого пуха, плотно покрывающего узорчатой белой шалью дома, сараи, подсыхающую уличную грязь, быстро мелеющие лужи. Ольга с Валеркой восседали во главе огромного стола, сооружённого из восьми маленьких столиков и покрытого клеёнками, совершенно различными по расцветке. На первое подавались щи из баранины, на квашеной капусте, вторым блюдом выступали шницели-полуфабрикаты, состоящие скорее из хлеба, чем из мяса, к ним предлагалось два вида гарнира: картофельное пюре и сильно переваренные по недосмотру макароны-рожки. Чтобы втиснуть ложку в десертное яство — салат оливье, празднующие прилагали немалые усилия, так как данный шедевр кулинарии был богато сдобрен домашней крестьянской сметаной, вязкой, словно смола. Из напитков одиноко главенствовал самогон. Разлитый по стеклянным графинам, а также по большим бутылкам с красивыми этикетками из-под какого-то заграничного пойла, слегка подкрашенный растворимым кофе, от того внешне уподобляющийся коньяку, он пылал янтарным огнём среди тарелок, чашек и кружек. И иссякал, иссякал, иссякал, проваливаясь в захапистые лужёные глотки. Старые, в бессчётных дырах отрезы тюля, занавешивающие открытые окна, не лучшим образом ограждали помещение от насекомых, поэтому над столом носились эскадрильи мух, разбавляя глухим басовитым жужжанием пьяную болтовню и звон посуды.
— Ну, горько что ли, — тихо и как-то смущаясь, вымолвила мать Ольги.
Странно, но в безалаберном гаме она оказалась услышанной и немедленно поддержанной.
— Горько, горько, горько, — вразнобой забормотали набитые снедью рты.
Ольга повернула к Валерке лицо, готовая ощутить губами горячее скользящее прикосновение. Ей пришлось дождаться, пока любимый опустошит шершавый зеленоватый фужер с золотистым кантиком по краю.
— Не торопился бы напарываться, — строго шепнула она.
— Ласточка моя, — с выдохом произнёс Валерка тривиальную, но каждый раз заставляющую Ольгу млеть фразу.
Он уверенно наложил свои губы на её, принялся языком водить по плотно сжатым зубам, пытаясь отворить их. «Вот, *ля, кретинище», — думала Ольга во время этого поцелуя, длящегося, казалось, вечно.
— За здоровье молодых, — воскликнула новоиспечённая свекровь, почему-то сопровождая призыв выпить громкими хлопками в ладоши.
— Да, да, за здоровье, за молодых, — поддакнуло сборище и дружно ухнуло ещё по стакану.
Не понимающий сытости дурачок Слава-Кутья успевал съедать тарелку щей в коротких прогалах между тостами. Не сразу обратили внимание, как он сначала схватился за горло, потом дважды сильно ударил лбом по столу, перевернув стакан и тарелку, а затем свалился на пол и принялся по нему кататься, пытаясь засунуть руку себе в рот. В морг его так и привезли, с клешнёй во рту и открытыми, выпученными и оттого ужасающе большими, размером с бильярдные шары, глазами. «Подавился мясом», — гласило полученное в последствии заключение судмедэксперта. До прибытия милиции и скорой гулянка продолжилась под приглушённое завывание матери трупа, сидящей рядом с ним на полу. Мать Ольги и ещё несколько женщин безуспешно пытались утешить её. Остальные под гнётом хмеля особого участия не проявляли.
Нежная вечерняя прохлада опустилась на село, солнце неторопливо катилось за расплывающийся в земных испарениях горизонт, в воздухе распевался писклявый хор комаров, пахло набравшей цвет сиренью и речной мятой. Пьяные гости, пошатываясь, разбредались по хатам, кто группами по два-три человека, кто в одиночку. После составления милицейского протокола Ольга под руку привела домой ставшего ей мужем и по этому случаю упившегося Валерку. Не употребившая ни одной рюмки и вынужденная воспринимать происходящее без алкогольной анестезии, она готова была разораться, расплакаться, покрыть благим матом всех и вся, стирая связки в кровянистую пыль. Швырнув супруга на кровать, точно куль с мослами, Ольга в молчаливой истерике начала стягивать с себя ставшее