Не плачь, проститутка, стр. 79
— Ах ты, козёл, — закричала Ольга и бросилась на него. Скопившееся в ней наконец взорвалось, и выплеск был неизбежен. Но и внутренний вулкан Вовы уже созрел, радикальная смена среды обитания не прошла и для него бесследно, казалось, что он только и ожидал чего-то подобного. Шустро вскочив с пола, он успел выставить вперёд свои худые, но жилистые руки, и Ольга, натолкнувшись на них, никак не могла достать ногтями до его скосившегося в усмешке лица.
— Активней, активней, — поддразнивал её Вова. — Надо длиньше коготки отращивать. Ну-ну, ещё чуть-чуть. Эх, никак, опять мимо. Отелло промахнулся, Отелло промахнулся.
— Задушу, всё равно я тебя задушу, — сменила крик на зловещее шипение змеи Ольга. Лицо её стало почти прозрачным от злобы, в этот миг она искренне желала сделать то, что озвучивала.
— Одобряю, одобряю, — приговаривал Вова, по-прежнему не позволяя ей нанести себе хотя бы ссадину. — Что, слабнешь? Тают силёнки. Мой совет: выбери для реализации своей преступной идеи другой момент, например, когда я усну, спать-то рано или поздно я всё равно буду, правильно. Так вот, — здесь Вова резко перешёл от обороны к атаке и повалил Ольгу, заплетя ей подсечкой ноги. — Так вот, — продолжил он, уже сидя на ней и прижимая к полу своими коленями её обессилевшие руки. — Улучаешь мгновение, когда я отдаюсь в объятия морфея...
— В чьи объятия ты отдаёшься? — перебила его Ольга. Тело её было уже сломлено, но язык пока ещё нет.
— Ой, я же совсем забыл, что имею дело с невежественной колхозницей, — весело щёлкнув её по носу, сказал Вова.
— Урод, — беспомощно выдохнула Ольга.
А Вова дальше стал обучать её на убийцу, но уже более упрощенно, избегая образов из греческой мифологии.
— В общем, я уснул, — сказал он, зачем-то снимая с себя при этом свитер. — Ты берёшь подушку…
— Где я её беру? — вновь перебила его Ольга. — Подушкой сначала обзавестись надо.
— Ничего, есть множество предметов, способных её заменить, например, детали одежды, — Вова помахал свитером как тореро плащом, а затем скомкал его и аккуратно положил на лицо Ольги. — Потом делаешь вот так, не забывай — я же сплю, значит, сопротивления ты не встретишь. — Ольга почувствовала, как мягкая шерсть герметично закупоривает её рот и ноздри, она тщетно пытается дышать. — Садишься на неё попой, — продолжал урок Вова. — Ты же теперь пампушка, так что шансов у меня нет. Пампушка, а, пампушка.
В голове Ольги начинается сеанс диафильма, различные кадры из прошлого встают перед ней на белом бесконечном пространстве, словно вырастая из пустоты. Кадры статичны и не много расплывчаты, чем напоминают старые фотографии. Каждый задерживается ровно настолько, сколько уходит у неё на то, чтобы его подробно рассмотреть. Вот отец застыл, замахнувшись косой на густую поросль клевера; вот её бабка нацеживает молоко в допотопный ручной сепаратор; вот бревенчатая стена их старого дома, затем сразу крупный план осиного гнезда на этой стене, пристроенного дерзкими насекомыми к глиняной замазке, что между брёвен; вот мать, такая молодая, что Ольга с трудом узнает её, а что же в руках у матери… кукла, большой пластмассовый пупс, нет, это ребёнок, живой ребёнок, крохотная девочка задорно сучит ножками, иногда складывая их будто ладошки, сама же мать точно окаменела.
— Отпустить — не отпустить, — размышлял Вова, наблюдая, как Ольга бьётся в судорогах, которых уже не ощущает.
«Что это у тебя за ребёнок», — хочет спросить у матери Ольга. Она заинтригована и буквально сгорает от любопытства, но губы её словно приросли одна к другой. Однако мать каким-то образом слышит её вопрос и, по-прежнему не шевелясь, отвечает на него.
«Так это же ты, дочка, ты, ты, ты...»
— Б*я, неужели пиз*ец, да не может она так быстро, — Вова соскочил с прекратившей дёргаться Ольги и зачем-то рванул на кухню, сразу открыв там водяной кран. «Бл*дь, что я наделал, ё*аный долбоё*, что я наделал, — истерически думал он, глядя, как мутная струя превращается в брызги, разбиваясь о нечистую раковину. — Да я же люблю её, блядь, да что я здесь буду делать».
Охваченный паникой, он опять вернулся к бездыханной Ольге и неуклюже принялся осуществлять непрямой массаж сердца.
— Ну, живи же, живи, живи, любовь моя, — не переставая, тараторил он, терзая кулаком правое плечо Ольги. — Бл*дь, никак, ну как так-то, — видя тщетность своих безграмотных усилий, Вова сменил метод реанимации и перешёл к искусственному дыханию.
— Выдыхай, это лишнее, — тихо произнесла Ольга, как только он набрал полную грудь воздуха и склонился, чтобы опорожнить его в её грудь.
— Живая, живая, живая, — залепетал Вова, ещё не веря. Он касался Ольгиного лица и тут же отдёргивал руки, будто обжигаясь.
Ольга летела в чёрную без стен пропасть. «Это уже смерть? — задавалась она страшным вопросом без всякого страха. — Да или нет? Вроде я ещё могу думать. А если так, то значит, скорее нет, чем да. Вероятно, она, то единственное, что гарантировано без исключения каждому, ожидает меня там на дне, в точке моего притяжения… интересно, какая она, и вообще позволяет ли она взглянуть на себя существам, которых поглощает».
Вдруг падение её резко замедлилось, идя к неизбежному прекращению. Ольга даже подумала: «Уж не зацепилась ли она чем-то эластичным за какой-то невидимый сук. — Ну, что дальше», — она попыталась смотреть вниз, но её глаза наоборот смотрят вверх, словно перебравшись на темя.
Там, наверху, в окружении вихрящейся черноты блестит, сменяя оттенки, маленький кружок, похожий на оброненную монету достоинством в один рубль. Кружок начинает приближаться, парадоксально быстро увеличиваясь в размере. Ольга понимает, что теперь она устремилась в противоположном направлении, ввысь, подобно ракете, у неё закладывает уши. «Ну конечно же, смерть находится на небесах, затаилась, присыпавшись звёздами, в недрах вселенной, какая же я дура, посчитала, что...»
— Живи, живи, живи, сладкая моя девочка, — чёрное исчезло совсем, будто развеявшись в несуществующем ветре.
Даже не открывая глаз, Ольга видит испуганное лицо Вовы. «Какое разочарование, — думает она. — Не свершилось, я опять здесь. Не свершилось». Однако наравне с разочарованием она испытывает чувство безмерной радости, причём — по той же самой причине, что манившее её неизведанное не свершилось.
«Да, пора обозначить, что пришла в себя, а то этот разошедшийся медик мне ключицу сломает. Чего это он ещё удумал? О нет, только не его поганая пасть».
— Живая, живая, живая. Прости же меня, прости, прости, прости, — Вова расцеловал ей руки так, как лижут мороженое никогда не видавшие его дети.
«Лобзай, лобзай, — думала Ольга. — Лобзай, интересно, насколько тебя хватит, жалко, часов нет, а то бы засекла время. Шлифуй лучше, маникюрщик. Занесло же, б*я, спокойней одной на вулкане поселиться, чем житьё-бытьё совместно с таким милёнком».
Вот так, почти что с убийства начался новый московский этап их существования. Уже с того первого дня в столице любовь Ольги, до этого мощная и безграничная, перешла в ненависть, такую же безграничную и мощную, но хорошо замаскированную ею в хламе напускного расположения.
Поначалу чувствующий вину за свой поступок Вова проявлял некоторую активность в обустройстве жилища. Он как хвостик семенил за Ольгой по торговым центрам