Не плачь, проститутка, стр. 77

И обе они поняли, что созваниваться никогда не будут, что конец их общению, их дружбе наступил здесь и сейчас, что дальше у каждой своё. А то прошлое, то связывающее их прошлое ушло навсегда, растворившись в снегах и цветущих травах, в дождях, в безоблачности детства, в адреналиновых ожиданиях юности, в запахах мужского пота и автомобильной гари, в мелкой пыли дорог, в солоноватой горечи спермы.

— Что так долго, пиз*ец ты грязи наволокла, — прилетело от Вовы сразу два упрёка, как только Ольга возвратилась и села в машину.

Она промолчала, лишь демонстративно потопала ногами, стряхивая с них липкие комья влажной земли, стараясь как можно сильнее загадить шикарный салон.

— Уже джип ей не джип, — пробурчал Вова. И, не дождавшись от неё комментария, загадочно добавил: — Прогрессируешь. Ольга опять промолчала; она задумчиво смотрела на тихо проплывающие мимо деревенские дома, надменные и равнодушные в своей аскетической скромности, на словно увязшие в останках снега изгороди и заборы, на проснувшиеся, начавшие наливаться жизненной мощью деревья, на птиц, облепивших их ветви, на сидящих на лавочке старух, настырно пытающихся лузгать семечки своими впалыми беззубыми ртами. «Ну а ты всё такое, село моё родное, — думала она. — Закупорено во времени как селёдка в жестянку, лежишь невостребованное на дальнем стеллаже склада, в ожидании, когда тебя окончательно спишут и выбросят по истечению сроков хранения. Ну, прощай же, прощай».

Первый раз гаишники остановили их за горой в Мордовии. От Ольгино это километрах в трёхстах, до Москвы оставалось ещё семьсот или около. Вова разрешил проблему на удивление просто, вместо потребованных ментом документов он протянул ему пятисотрублёвую бумажку. Мент, молодой белобрысый мордвишонок, принял её и с почтительностью откозырял, будто так и было положено.

— Вот, видишь, как с ними надо, — довольно произнёс Вова. — Всего пятихатка, учись.

— Я бы и без пятихатки обошлась, — сказала Ольга, посмотрев на него со злой усмешкой. — Лучше бы отсосал ему, деньги бы целее были.

Она словесно мстила Вове. Дело в том что чуть ранее, в момент их проезда по вышеупомянутой горе, он начисто вынес ей мозг своими шуткам. Гора эта разделяла собой на две части большую мокшанскую деревню и носила нелитературное прозвище — Е*бун-гора — из-за дорожных проституток, вынужденно облюбовавших её для работы. Решившиеся на отхожий промысел девки стекались сюда из окрестных деревень, поскольку здесь пролегала дорога на Москву и спрос на их услуги имелся не малый. Ольга была просто ошарашена мощностью теловой индустрии, развившейся в этой местности. Девки на обочинах стояли так густо, что дорога походила на аллею, засаженную их телами, одетыми в дешёвые китайские тряпки. Лица у всех были мрачные и утомлённые, в каждом читалось желание поскорее набрать намеченную на сегодня сумму и уйти домой. Осуществив это, они так и делали, уходя поодиночке, отчего-то избегая сбиваться в компании. Одни уходили, другие приходили, так что количество их всегда было примерно одним и тем же, независимо от времени суток.

— Может, тут тебя оставить, — шутливо произнёс Вова, когда они прибыли к этой точке разврата. — Устроишь с ними конкурс профессионального мастерства. Б*я буду, ты бы выиграла.

До этого всю дорогу они молчали, молчали не почти, а совсем, то есть за несколько часов не перекинулись ни словом, ни звуком. Эту его реплику Ольга стерпела, оставив без ответа и продолжив молчать. Но это лишь раззадорило Вову, чувствовалось, что долгое сидение за рулём и прослушивание радиостанции «Шансон» ему наскучило.

— Давай снимем одну, а, — заново зашёл он. — Устроим небольшой тройничок. Ты к тройничкам как? Участвовала, приходилось?

— Отъе*ись, а, — устало сказала Ольга.

В ней всё было не на месте, бурлило, кипело, то приходили сомнения, то их сменяли надежды. В общем, она испытывала типичные ощущения покинувшего родной дом человека. Но Вова, поймав какую-то волну, всегда имел тенденцию находиться на ней весьма долго. Так что ленивое Ольгино «Отъе*ись» на него никак не подействовало.

— Так участвовала или нет? — продолжал он, скалясь в улыбке. — Если нет, то сейчас самый подходящий момент, чтобы попробовать, иногда полезно окунуться во что-нибудь новое.

— Нет омута глубже того, в который мы с тобой окунались, — сказала Ольга.

— Может, есть, — не отставал Вова. — Откуда ты можешь знать, если не пробовала.

— Я всё пробовала, — сказала Ольга, выразительно посмотрев на него. — Хочешь — снимай, рекомендую вон ту, худую как цапля. А я послушаю стук ваших мослов, всё лучше, чем это пение обожаемых тобой сиплых бардов.

— Вовсе они мной не обожаемые, — Вова отреагировал лишь на последнюю её реплику, предложение снять худую как цапля шлюху он опустил.

— Что же ты только их слушаешь? — спросила Ольга.

— Потому что положено, — насупившись вдруг, сказал Вова.

Участок дороги с девицами остался позади.

«Наконец-то», — подумала Ольга, обрадовавшись, что визуальная стимуляция для подтруниваний у Вовы теперь отсутствует. Но здесь их и остановил мордовский эконом-класса мент, и после расчёта с ним она сама перешла к подколам Вовы, причём — неожиданно для самой себя.

— Твоё счастье, что связывает нас с тобой чрезмерно многое, любой другой человек за такие слова уже бы находился в процессе расчленения, уже плыли бы его ушки и пальчики в ручейках, что текут под обочинами, — сказал Вова после остроты Ольги насчёт его гомосексуального контакта с ментом ради благой цели экономии средств.

— Уже? Так быстро? — саркастически удивилась Ольга. — Возможно, в тебе пропал великий анатом, не каждому дано расчленить человека на ушки и пальчики за пару минут.

— Попи*ди мне ещё, — недовольно произнёс Вова, вынужденный усиленно сосредоточиться на дороге. Залитых водой ям в асфальтовом полотне стало столько, что трасса сделалась похожей на макет Карелии: тысячи мини-озёр покрывали её узорчатым водяным покрывалом, волшебно-серебрящимся в мягком свете заходящего солнца.

— А почему бы мне не попиз*еть, — сказала Ольга. — Ты попиз*ел, на нервах моих поиграл, теперь я того же хочу. Разбередил ты во мне желание сделать то же самое по отношению к тебе.

— Слышь, ты, — миролюбиво произнёс Вова. — Я вообще-то за рулём, ты это учитывай, а с моей импульсивностью — расх*ячить машину… сама понимаешь.

— Понимаю, милый, — сказала Ольга. — А потому замолкаю, рули, милый, рули.

Вова ехал без остановок, он оказался чрезвычайно вынослив, что никак не вязалось с его тщедушным телосложением.

Наступила ночь, и Ольга думала, что они остановятся на ночлег в одном из многочисленных придорожных мотелей. Но её думы кардинально расходились с думами Вовы: он всё гнал, гнал и гнал, обгоняя всех подряд и не позволяя обгонять себя никому, благо транспортное средство соответствовало такой манере вождения. Ольга развлекалась тем, что читала горящие в темноте вывески дорожных кафе. «Фатима», «Резеда», «Айгюль», — светились разноцветным неоном азиатские женские имена. — А Наташи, Оли, Светы стоят и делают минеты, — с грустью размышляла она. — Весь общепит чурки оккупировали, всё заполонили шаурмой и хачапури. А бабам своим е*альники в паранджи завернули — и к топкам, выпекать всю эту х*йню, раз в девять месяцев — неделя выходных, на роды, а затем опять к топке. Но зато бизнес семейный именем твоим назван, ясноликая Гюльнара. Хотя — дай Гюльнаре выбор, она, не задумываясь, предпочла бы встать в ту шеренгу на горе и честно трудиться на ниве отсосов — всё ж легче, чем топка. Они и размножаются так, что кролики завидуют, потому что женщин держат на положении домашних животных. Рожай, готовь, готовь, рожай — и всё, в этом твоё жизненное предназначение, о свет очей моих. А наши мужики