Не плачь, проститутка, стр. 75
— Чего не спишь? — спросила Ольга, проснувшаяся от его возни (ни музыки, ни шума машины она во сне не слышала).
— Отлить надо, — сказал Вова. — Разбудил я тебя, извини, спи-спи, — он нежно поцеловал её в губы.
Одевшись и выйдя во двор, он внимательно оглядел джип, будучи почти уверенным, что чуду американского автопрома нанесён технический урон. Ему прекрасно было известно, что братва всегда начинает опрессовку с порчи транспортных средств косячников. Но, к своему удивлению, он не обнаружил у автомобиля никаких видимых повреждений. Колёса и стёкла были абсолютно целы, двери не вскрыты, признаков поджога также не наблюдалось. «Даже жестянку пока не трогают, ссыкуны ё*аные», — надменно подумал Вова и, покурив на свежем воздухе, вернулся в дом.
То, что его презрение к своим бывшим коллегам являлось неосновательным, он понял лишь утром, так как ночью скупость лунного и звёздного освещения не позволила ему заметить все изменения и нюансы, произошедшие в облике иномарки. А вот яркий свет солнечного весеннего утра со всей откровенностью открыл перед ним табуированное в его кругах слово «пи*ор», криво и обширно накарябанное на лакированном блестящем капоте. Такой вызов был куда серьёзней порезанных колёс и разбитых стёкол.
Поначалу у Вовы от увиденного даже перехватило дыхание. «Это они кому? Мне, мне, мне! — яростно думал он, глядя на неряшливые пять букв. — Да я их порву, волков, да я их, б*я, на ремни раскромсаю». Но бешенство у него быстро истощилось, уступи в здравомыслию — всё-таки он был далеко не дурак и знал, что в одиночку против братвы — всё равно что против пантеры с рогаткой. Всё окажется с точностью наоборот — порвут и раскромсают его.
«Пока давят психологически, — думал Вова. — Издали бьют, артиллеристы х*евы, не спешат переходить к прямым контактам. Надеются выудить у меня общак, лишь слегка пощекотав. Хоть и не секрет для них, что я собой представляю, а действуют всё равно как по трафарету, как будто имеют дело с каким-то лохом».
И он вновь скривился в неуважительной ухмылке по отношению к работе своих некогда друзей.
Однако именно этот, трусливый, по его мнению, жест братвы и подтолкнул бродившее в нём решение уехать к полному созреванию. Достав из кармана нож-лисичку, он щёлкнул лезвием, задумчиво полюбовался, как искрится холодный металл в ярких лучах взошедшего солнца, и, шумно выдохнув, принялся придавать оскорбительной надписи самые хаотичные формы, такие, чтобы разобрать её не представлялось возможным. Очень скоро и без того эстетически изуродованный капот джипа превратился во что-то типа картины раннего Сальвадора Дали, то есть клубок из ромбов, квадратов, треугольников, трапеций и других геометрических фигур, название коих неизвестно широким массам.
Скрупулёзно оценив содеянное и убедившись, что изначальное слово нереально разобрать даже ему, человеку его лицезревшему и читавшему, Вова тут же объявил наблюдавшей за ним с крыльца Ольге:
— Завтра уезжаем, собирай шмотьё.
— Куда? Если в психбольницу, то туда пока следует ехать тебе одному, мне ещё рановато, — покрутив пальцем у виска, сказала Ольга, для которой причины измывательства Вовы над дорогущей машиной являлись загадкой.
— Нет, любовь моя, ты хочешь слишком дёшево отделаться, — серьёзно произнёс Вова. — Дурдом ничто по сравнению с тем местом, куда мы поедем. Мы едем в Москву.
Ольга долго молчала, теребя болтающуюся пуговицу на своём домашнем халате, и, в конце концов оторвав её, осевшим голосом спросила:
— А что вдруг так сразу?
— Что значит так сразу? — безуспешно стараясь подавить жесть в голосе, произнёс Вова. — По-моему, мы с тобой насчёт этого давно уже определились.
— Да, но... — голос Ольги дрогнул.
— Никаких «да, но», любовь моя, — впившись своими глазами в её глаза, сказал Вова. — Никаких «да, но».
— Ну почему именно завтра? — произнесла Ольга с какой-то зловещей скорбью.
— А ты что, хочешь подождать, пока нас убьют? — сказал Вова. — Если так, давай подождём, я не против. Ты думаешь, мне охота отсюда уезжать! — заорал он вдруг так, что Ольга отшатнулась в испуге.
«Господи, да он действительно почти помешался, — подумала она. — Может что угодно натворить. И с этим человеком я навсегда связываю свою жизнь, отдаю себя в полную его власть, в его полное распоряжение. А что делать — люблю».
Вова проскочил в дом, намеренно задев её плечом, словно гопник, желающий достать прохожего. Захлопнутая им дверь с треском ударилась о косяк и отворилась вновь, едва удержавшись на ржавых скрипучих петлях.
— Хочешь напоследок развалить мою халупу — ну что же, давай, — крикнула ему вдогонку Ольга.
Но Вова вряд ли слышал её. Из комнаты доносился шум падающих на пол вещей. «Идёт в разнос, — подумала Ольга. — Ничего, так даже лучше, пусть выпустит пар. Трудно же даётся ему разрыв с родной местностью, куда труднее, чем мне. Да, крепкое мы племя, бабы». Она посмотрела на свой огород, покрытый потемневшим раскисшим снегом, на догнивающий забор, на неказистые по ранней весне кусты вишни, красной смородины и чернослива. Посмотрела не так, как раньше, то есть обыденно, посмотрела не так, как можно было предположить — с грустью или ностальгически, она посмотрела так, как смотрит человек на отделённую от него волей случая часть тела, на свою ампутированную руку или ногу. Вроде бы вот она — моя, а нет — уже не твоя, уже рассечены ткани, сосуды и сухожилия, и надежды на регенерацию никакой. Она благополучно разложится, и ты благополучно разложишься, дожив отпущенное с оторванным от себя клоком. «Каким же скучным и опостылевшим казалось мне всё это, — думала она. — А теперь… теперь бы, не задумываясь, забрала всё это с собой, эх, если бы такое было возможно».
— Ты ещё не собралась? — Вова стоял позади неё с перекинутым через плечо холщовым мешком из-под картошки, сейчас он улыбался. Естественно, той улыбкой, что не отнести к категории нормальных.
— Уже? — наигранно удивилась Ольга. — Если я не запамятовала, то буквально несколько минут назад ты говорил, что мы уезжаем завтра.
Думала же она совсем не то, что произносила. После слов Вовы мозг её тут же выдал скупую и лаконичную мысль: «Сейчас так сейчас, пускай, фаза душевных мытарств будет короче». Вова понёс какую-то несусветную ересь и в конце концов договорился до того, что завтра уже наступило.
— У меня свой календарь, — это была его последняя фраза, которую Ольга хоть как-то поняла. Дальше она просто прекратила воспринимать его речь, и щедро изрекаемые им сочетания слов отлетали от неё как мелкий град от добротной крыши.
«Шмотьё брать не буду, — рассудительно думала она. — Х*ли его волочить, в таком дерьме по Москве небось даже поломойки не ходят. Есть у меня принц на жестяном расцарапанном коне, так пусть покупает мне всё другое, моднявое, пусть наряжает даму своего сердца в шёлковые платья с глубоким декольте.
Вова наконец замолк, выплеснув поток скопившегося мысленного хлама и стал наблюдать за действиями Ольги. Она быстро одевалась, поднимая с пола свою разбросанную по всей комнате одежду. Движения её были выверены и точны, как у поднятого по тревоге солдата. Закончив с облачением, Ольга взяла полиэтиленовый пакет и, открыв, чудом не разгромленный Вовой сервант, начала доставать из него то, что, по её мнению, следовало удостоить путешествия в Москву. Счастливыми обладателями коллективной путёвки оказались: прозрачный в кружевах лифчик