Не плачь, проститутка, стр. 6

— Ну что же ты не выходишь, сладкая моя девочка, что ты, издеваешься надо мной? Если ты бы знала, как я соскучился по тебе, ненаглядная моя, — балаболил Валерка прерывисто и страстно, обдавая лицо Ольги горячим и резким благоуханием свежеупотреблённого самогона.

Она хотела что-то сказать, но жёсткие губы Валерки впаялись в её уста липким настойчивым поцелуем.

— Горько, — грустно и неуверенно произнесла мать, но тут же умолкла.

— Ни фига себе — любовь, — ошеломлённо качала головой Людка,

— Валера, передохни, тебе ещё целый день это делать.

— Долбоё*, — нежно сказала Ольга, когда Валерка наконец-то выпустил её и снова поставил на пол.

— Ещё какой, — браво согласился он, пытаясь восстановить сбитое долгим поцелуем дыхание, но это ему плохо удавалось — лицезрение красавицы невесты, своей невесты, шаговая доступность её дико возбуждали Валерку, отчего сухой торс его широко вздувался и сжимался, подобно сапогу на самоваре. Влечение исходило от Валерки столь явно и откровенно, что даже на хомячковых щеках видавшей виды Людки наметился стыдливый румянец.

— Чего там на улице, подсыхает? — спросила Ольга, чувствующая себя как-то туманно.

Валерка молчал, только продолжал пялиться на неё пылким взором.

— Н-да, — озадаченно сказала Людка, — здесь всё серьёзно.

— Слякотно там, дочь, я же выходила, — вмешалась мать, хотя вопрос Ольги был обращён не к ней, а к Валерке.

— Будешь на руках меня сегодня носить, — сказала Ольга с интонацией — не обессудь, но деваться некуда.

— Всю жизнь буду, — пламенно выдохнул обретший вдруг дар речи Валерка.

Ох, и натерпелась же Ольга страха, пока Валерка с ней на руках, маневрируя между сверкающими на солнце лужами, порою уходя в юз, но всё же не падая, пыхтя, обильно потея, зачерпывая галошами грязноватую воду, преодолевал мочежину, пробираясь к магазину, у которого, на крохотном защебенённом клочке, томился в ожидании свадебный кортеж, состоящий из синего в бурых проплешинах ржавчины старого автобуса «Курганец» и белой копейки, намытой до блеска. Автобус принадлежал колхозу, в то время ещё живущему, копейка, исполняющая функции лимузина, — дальнему родственнику Валерки, пожилому заикающемуся усачу.

— Са-са-са-садитесь, — усач учтиво открыл перед женихом и невестой заднюю дверь, ему не хватало разве что расписной ливреи швейцара.

Они уселись, с ними утрамбовалась колобушка Людка, усугубив тесноту.

— Я с вами, я же свидетельница, — бодренько говорила она, оттирая Валерку мясистым задком и буквально заталкивая его на колени к Ольге.

— Пиз*ец какой-то, — нервно сказала Ольга.

— Осторожней кормой своей, — буркнул Валерка на Людку.

— Ладно, ладно, не ворчите, — примирительно сказала Людка.

Борька не сумел добраться без происшествий до места расположения транспортных средств. Оставшись без опоры в лице Валерки, он попытался найти оную в самой ближней к себе человеческой особи, а ею некстати оказалась взбалмошная Валеркина мамаша, как раз поглощённая распи*доном сожителя. Объект не самый подходящий, чтобы виснуть на нём как на заборе. Она приняла Борькино желание остаться вертикальным за его желание относительно её целомудренной особы.

— Ишь ты, чего удумал, мерин, бля*ь, златогривый, вздумал ручонки распускать, говновод ё*аный (почему говновод и что означает это определение — не знал никто, включая её саму), — орала она, толкнув в грязь Борьку, предварительно окарябав ему лицо.

Грязный как свин, с харей, декорированной макияжем из царапин, отдалённо напоминающем боевой раскрас ацтека, Борька окончательно стал не пригоден для исполнения функции свидетеля. Пришлось наспех искать ему замену. Желающего возложить на себя данную миссию никак не находилось. Мамаша Валерки хаотически металась от одного мужичонки к другому, потряхивая перед их пьяненькими озадаченными мордами изъятой у Борьки лентой свидетеля и настаивала принять этот алый атрибут, приводя самые разные доводы.

— Федюнь, давай одевай, Федюнь, — умасливала она обрюзгшего, с мясистым фиолетовым носом мужика. После того как Федюня отрицательно качал головой, перетирая при этом дёснами фрагмент солёного огурца, она от нежного увещевания резко переходила к истерическим воплям. — Ты что, иуда, забыл? Забыл, сколько раз я тебя похмеляла, когда ты приползал ко мне как трясущаяся муха, выл — налей, кума, спаси, не дай помереть?

Когда и это не приводило к результату, она переходила к следующему мужику и пыталась уже его запрячь в упряжь свидетеля, используя тот же самый тактический приём — деликатный уговор с контрастным переходом на отборную брань. Она обошла всех — и несовершеннолетнего, но уже спившегося отрока по прозвищу Муля, который был согласен, но не имел паспорта, и даже задержала взгляд на деревенском дурачке Славе-Кутье, невозмутимо наматывающем на кулак жёлтую, неправдоподобно длинную соплю, казалось, до бесконечности способную тянуться из его мохнатой ноздри. Не согласился никто. Ей не осталось иного выбора, как волевым решением делегировать на свидетельскую повинность собственного сожителя.

— Обряжайся, упырь, — сказала она, набросив ленту на плечо Ивана так, что у того и мысли не возникло для отказа. Он вольготно уселся на переднее сидение, и кортеж тронулся.

Густо покрывающие старое асфальтовое полотно ямки и выбоины были до краёв наполнены дождевой водой, играющей серебристыми бликами под яркими снопами лучей смеющегося солнца. Усач старательно объезжал их, но время от времени всё же втюхивался колесом в какую-нибудь, и тогда раздавался глухой, сопровождающийся противным скрежетом стук, а на стёкла взметались, расплющиваясь серыми кляксами, брызги воды.

— Осторожней, *ля, — восклицал Валерка после каждого такого момента.

— Я-я-я как-как, хуль-хуль, тут всё в-в ямах, — заикался усач, даже вспотевший от чрезмерной сосредоточенности.

— Не е*ёт, — орал ему прямо в ухо Валерка, отчего тот вздрагивал и ловил лысым скатом очередную яму.

— Так и до ЗАГСа можно не доехать, — нервно сказала Ольга. На что Людка почему-то глупо расхохоталась.

— Хрустит как яичная скорлупа, — важно изложил Иван, не оборачиваясь к ним.

Усач резко остановил машину посреди дороги, и ехавший следом автобус чуть не врезался в неё, едва успев затормозить. Сидевшая впереди мамаша Валерки эффектно хлобыстнулась на ведущие в салон ступеньки, к счастью, мягкие от налипшей на них грязи, оставленной десятками ног.

— Вы-вы-вы-вылазь, с-с-сука, — выговорил усач Ивану, злобно оскаливаясь.

— Зачем? — простодушно спросил Иван.

— Скар-скар-скарлупа, с-с-сам ты скар-скар-скарлупа и-и за-зазалупа, — усач вскипал неспешно, как электрический чайник.

Ольга сдержанно прыснула, Валерка же совместно с Людкой разгоготались вовсю, от их широкоамплитудных конвульсий в машине стало ещё тесней.

— Сам ты залупа, — гордо сказал Иван, по-орлиному выпятив впалую грудь.

Набравший соответствующий градус усач наложил на глуповатое лицо Ивана свою крупную мозолистую пятерню и стал выдавливать его голову в открытую стекольную фрамугу, что в дверке автомобиля. Иван беспомощно хватался хилыми ручонками за жилистую руку усача, пытаясь сбросить её, но ничего не получалось: голова его уже находилась снаружи, он попытался укусить ненавистную ладонь, забыв от страха об отсутствии зубов в своей ротовой полости, получилось только активное шамкающее лобзание, ещё сильнее раззадорившее усача. Тот продолжил давить с удвоенной мощью. Плохо бы пришлось Ивану, если бы не Валерка, прекративший конфликт ударом кулака по уху усача, прервав смех на время этого жеста. Усач отпустил Ивана и схватился за ушибленное ухо.

— За-за-за что? — смешивая заикание со всхлипами, промямлил он.

— Чтобы было до *уя, — сказал сквозь смех Валерка. — Езжай давай, я ж женюсь сегодня, — выдохнул он с радостной экспрессией.

Без рукоприкладства не обошлось и в автобусе — досталось тоже шоферу, досталось от Валеркиной прародительницы и посерьёзней, чем усачу от Валерки. Поднявшись после падения, неуклюже, под безалаберную болтовню пьяного коллектива, заполняющего салон, она тут же вцепилась в жиденькие волосы водителя,