Не плачь, проститутка, стр. 66
Вова же, хотя и не без оригинальных нюансов, но всё же лишь мужичонка. Лишь мужичонка. Но, как выяснилось, для одинокой бабы (пусть и не имеющей недостатка в физическом общении с мужиками) слово «лишь» перед словом «мужичонка» является чрезмерным шапкозакидательством. Сработал у Ольги встроенный в абсолютно каждую бабу механизм гипервлюбляемости — и всё. Её всё — милёнок Вова. А ребёнок… ребёнок теперь только помеха, разрастающаяся неприятность. Не будь поздно, Ольга, не задумываясь, «выдрала» бы его, но... «Видать, предъявили ему за меня, — перескочила на другую ветвь терзания Ольга. — Расползается, значит, слушок о слишком тёплом отношении блатного к шалаве. Что ж, того и следовало ожидать, в таких вещах глупо надеяться на вечную конфиденциальность. Сплетни похлеще воды имеют свойство просачиваться. И если течь из них пошла, её уже ничем не замажешь, не залудишь, не запаяешь. По уму, бросить бы ему меня в прорубь, по лету всплыла бы где-нибудь в Волге, если бы раки не съели. Эх, не потянет он этого, любит, б*я, сильно любит. А что если самой? — тут Ольга улыбнулась и, поставив бокал на стол, сделала фигу сразу на обеих руках. — Не дождётесь, товарищи мазурики. Бежать нам отсюда надо, уезжать… вот что нам с ним надо, вот здравомыслие, вот проблем разрешение. Но пойдёт ли он на это — вопрос. Проснётся — предложу, как проснётся — сразу и предложу».
В своих умозаключениях Ольга преувеличивала опасность, которая пока что была не так велика, как ей представлялось. Мир Вовы, его окружение ни сном ни духом не ведали, что он глубоко влюблён в проститутку. Зачинателем размолвки с братвой являлся сам Вова, нежданно-негаданно обозначив своё желание выйти из дел.
Естественно, у воровского сообщества такое поведение вызвало серьёзные подозрения. Как так — блатной с незапятнанной репутацией, успешный авторитет с огромными карьерными перспективами, собрался вдруг на покой. Причём, мотивацию своего решения обосновал расплывчато, туманно и неконкретно. На встречах с ворами одним он говорил, что у него проблемы со здоровьем (в частности — закрытый туберкулёз, до ранга которого им возводился обычный бронхит курильщика), другим же говорил, что просто устал и переутомился, прежде всего — психологически.
Таких людей — на такой мякине, Вова даже не злился, а удивлялся на себя за свой необдуманный демарш. «Ну не дурак ли я, — с усмешкой думал он. — На что я рассчитывал, на что?! Сбор с коммерсов из пяти районов на мне завязан, да ещё бухло левое, да ещё в нефтепровод ё*аная «врезка», и ещё шелухи всякой гора, альпинист х*й залезет. Ну кто тебя отпустит — кто! О синей короне теперь навсегда забыть можно, доверие к себе если не уничтожил совсем, то подорвал капитально. Эх, ну не дурак ли я?! Нет, не дурак, е*ись эта корона вместе со всеми её чахоточными носителями, единственное, чего я хочу, это быть с ней… Какие же у неё глаза, какое лицо, и ждёт, наверно, меня… конечно, ждёт, вон — непринятых вызовов от неё сколько. Полюбила же, по-настоящему полюбила».
Так жонглировал мыслями Вова, когда возвращался к Ольге.
Плана предстоящих действий у него пока ещё и в зародыше не было. Поэтому угадать, как бы пришлась ему идея Ольги бросить всё к е*еням и бежать, не представлялось возможным.
Пока он спал, спал нервно и беспокойно, поскольку по-другому уже давно не мог. На один вдох во сне у него приходилось несколько выдохов, а тело то и дело вздрагивало от пробегающих по нему судорог.
Допив чай, Ольга вернулась к нему и, стараясь делать это как можно тише, легла рядом. Уснуть в эту ночь она так и не смогла.
На этот раз Вова задержался у неё надолго. Он отключил свой мобильник, точнее — тот у него сел, а Вова его не заряжал.
— Пускай как хотят там, — повторял он почти ежечасно и вяло взмахивал при этом рукой. — Пусть разруливают, пусть разъё*ываются сами.
От такого его поведения беспокойство Ольги лишь возрастало. Она видела, что сложившееся положение сильно гложет Вову. Даже к своим излюбленным утехам, которые Ольга предоставляла ему без всякого лимита, он относился без прежней искры. Она писает на его лицо, а он лежит без эмоций как растение под летним дождиком. Было ясно, что отшельничество Вовы ни к чему хорошему не ведёт, и чем дольше оно длится, тем сильнее усугубляется ситуация. И Ольга решилась.
— Послушай и, пожалуйста, не сердись, — сказала она к концу первой недели их напряжённого уединения.
— Я не могу на тебя сердиться, — серьёзно произнёс Вова и нежно погладил её по распущенным волосам. — Давай, озвучивай.
—Может, с моей стороны предлагать такое тебе… — начала Ольга и запнулась.
— Ну-ну, смелее, развивай тему, — подбодрил её Вова. — Наглость города берёт.
— Не наглость, а смелость, — поправила Ольга.
— Нет, любовь моя, именно наглость, а смелость — это та же трусость, только в усиленном её варианте. Если человек проявляет героизм, значит, что он трус.
«Опять он со своей замысловатой блатной философией, сбивает меня», — с досадой подумала Ольга, но всё же, заинтригованная, поинтересовалась:
— Как так — если человек герой, то он же и трус, что-то я не поняла.
— Сейчас распишу, любовь моя, — воодушевляясь, произнес Вова. — Ты удивишься, насколько общение со мной расширит твои познания жизни.
Ольга уже пожалела, что спросила, Вова же продолжал:
— Ты слыхала пословицу: удачно сколоченный понт — те же деньги? — спросил он. Ольга отрицательно покачала головой. — Ну, про это потом растолкую, — энергично произнёс Вова. — А пока про геройство и трусость. Так вот, все без исключения носители ярлыка «герой» на деле — самые последние трусы. Знаешь, почему?
— Откуда… — устало буркнула Ольга.
— А потому, — игнорировал её безразличие Вова, — что геройствовать героев заставляют. Геройство, выражаясь мягко, занятие препротивное, идущее вразрез с человеческой природой, с самой сутью её. Никогда ни один человек в здравом рассудке не полезет под танк со связкой гранат по своей воле. Совершить такое — безумие, где шансы остаться в живых не превышают одного из семи, человека можно только заставить. А заставить можно кого?
— Кого? — с ещё большей усталостью чем прежде произнесла Ольга.
— Труса, любовь моя, труса.
— Так под танки вроде бы солдаты лезут, а им положено выполнять приказы, — возразила Ольга.
— В этом-то и весь нюанс, любовь моя, что солдат солдату рознь, — воскликнул Вова. — Ты думаешь, каждый солдат, которому офицер отдаёт команду подорвать танк, безропотно соглашается и тут же, набив гранат за пазуху, идёт на таран бронированной громадины? Да девяносто девять процентов из них посылают этого офицерика на х*й. И не страшен им ни трибунал, ни штрафбат. Как ни орёт какой-нибудь лейтенант или капитанишка, как ни выпучивает глаза, как ни брызжет соплями и слюнями, рядовые ему на всё это: «Пошёл на х*й, тебе надо — ты и взрывай, а нам этот страшный трактор в рыло не ё*ся».
— И кто же тогда, по-твоему, уничтожил эти несметные тысячи танков? — спросила Ольга, хотя её совсем не интересовала развиваемая Вовой теория.
— Так трусы и взрывали, — с наметившимся раздражением сказал Вова. — Я же тебе это уже почти полчаса вдалбливаю. — Тот ничтожный процент людей, на кого ужасный вид и крики начальника, да