Не плачь, проститутка, стр. 61
И вот — после череды его, мягко говоря, неприглядных действий женщина влюблена в него каждым своим атомом. Может ли такое быть? Оказалось — может. Среди битых жизнью людей возможны всякие феномены.
Вова проснулся и судорожно вздрогнул, видимо, удивившись непривычным декорациям. Ещё бы, вместо угрюмых сокамерников — красавица, да к тому же влюблённая в него без ума.
— Испугался меня, — шутливо произнесла Ольга.
— С чего бы? — в тон ей произнёс Вова. И, поцеловав её в губы, важно добавил:— Ты отнюдь не страшная, а совсем даже наоборот.
— Ты становишься виртуозным мастером комплиментов, — рассмеялась Ольга и поцеловала его в ответ. — Губы у тебя сладкие, как малина, — произнесла она, через силу оторвавшись.
— У меня? — удивлённо улыбнулся Вова. — Вот бы не подумал.
— Ты же не можешь сам себя целовать, — заметила Ольга, подумав в этот момент, что определение — влюблённая дура — как нельзя кстати подходит к её теперешнему состоянию.
— Ты даже не представляешь, как я скучал по тебе, — тихо произнёс Вова, и его глаза наполнились слезами.
Ольга также была готова расплакаться.
— За что тебя закрывали? — спросила она. — Ты ведь даже не рассказал.
— А ты ведь даже не поинтересовалась, — парировал Вова.
Произнёс он эту фразу ровным, ничего не выражающим голосом, но через слова его всё равно слышался упрёк.
— Да я… я не соображала ничего, когда тебя увидела, — стала оправдываться Ольга.
— Ну что ты, — миролюбиво и с сожалением произнёс Вова. — Я по-любому тебе наплёл бы всякой чепухи. Ты же знаешь, я не могу раскрывать ту сторону моего существования.
— Тем более, — сказала Ольга и снова поцеловала его.
На поцелуй Вова почти не ответил, и она поняла, что между ними натянулась первая струнка.
— Как делишки у твоей подруги? — перевёл разговор Вова. — Выздоравливает?
— Выздоравливает, — холодно произнесла Ольга и подня лась. — Пойду поставлю чайник.
— Иди-иди, — сделал вид, что не заметил её холодности Вова. — Будет весьма кстати, да и, если есть возможность, будь добра, сообрази чего-нибудь перекусить, я порядком проголодался.
«Уже норовит сесть и ножки свесить, — улыбнувшись, подумала Ольга. — Мужик — он и есть мужик, хотя лучше так его не называть, реакция может оказаться непредсказуемой. И это всё после того, что мы с ним вытворяли».
— Картошку жареную будешь? — крикнула она, зажигая плиту.
— Угу, — лаконично откликнулся Вова.
— Тогда жди.
— Не торопись, я пока телек посмотрю.
«Прямо всё как у нормальных мужа и жены, — грустно подумала Ольга, доставая из корзины картофелину. — Как хорошо было бы зафиксировать сегодняшний день навсегда. А что — мы могли бы быть вполне нормальной семьёй, конечно, не без особенностей… Ух, ты, бл*дь, куда тебя понесло, забудь, шлюха, семейное счастье таким, как ты, не положено, в алгоритме судеб у таких как ты его нет».
Ольга так разозлилась на себя, что порезала палец. «Кобыла, б*я, неуклюжая, — укоризненно подумала она. — Картошки уже без приключений не могу начистить. Да, хранительница домашнего очага из меня никакая».
— Ну ты скоро? — крикнул из другой комнаты Вова.
— Погоди немного, — крикнула в ответ Ольга. — Ты как любишь, с поджарками?
— Любая пойдёт, давай быстрей.
— Голодный, что ли, такой?
— Угу.
— Тебе туда принести или придёшь сюда?
— Лучше принеси, тут по телеку интересно.
— Как скажешь, милый.
Ольга поставила пред Вовой табуретку, а на неё — парящую вкусным сковороду.
— Благодарю, — довольно улыбаясь, произнёс Вова. — Хозяюшка ты отменная.
«Ничего не понимает в бабах, — мысленно констатировала Ольга. — Видать, никогда семьи не имел».
— Сейчас хлеба нарежу и чай заварю, — нежно пропела она и погладила Вову по голове.
Откуда ни возьмись к ним подобно бомбе влетела Людка.
— Борька повесился, Борька повесился, Борька повесился, — беспрестанно голосила она. Но, увидев Вову, резко оборвалась. — Ой, да у тебя гость.
Вова от неожиданности чуть не сломал зубы об ложку.
— Ты х*ли орёшь, — опешила Ольга.
— Так Борька же повесился, — произнесла Людка, но уже тихо.
— Это тот, которого мы дагам… правильно я понимаю? — уточнил Вова, вынув наконец ложку изо рта.
— Правильно, правильно, — утвердительно кивнула Людка.
А от нас-то чего надо? — сказала Ольга, лишь после сообразив, что слово нас было опрометчивым, оно означало, что они с Вовой сделались одним целым. Ольга испугалась его реакции. «И принёс же чёрт эту пи*ду, — подумала она. — И до чего же не вовремя, всё шло так хорошо, была такая идиллия».
К облегчению Ольги, Вова или не вник в произнесённую фразу или просто пропустил её мимо ушей. В свалившемся сообщении его почему-то заинтересовали мелкие детали.
— А этот… как его… Борис, да? Ещё висит или уже сняли? — спросил он у Людки.
— Не знаю, — простодушно ответила Людка. — Ко мне Муля пьяный зашёл, там, говорит, Борька повесился.
— Где там? — в один голос спросили Ольга с Вовой.
— Ну, у нас, у себя, в смысле, — неуверенно произнесла Людка. И ещё неуверенней добавила: — Наверное.
— То есть сама ты пока ничего не видела? — уточнила Ольга.
— Нет, конечно, избави господь, я боюсь, — Людка перекрестилась.
— Так, может, пиз*ит он, твой Муля, — усомнилась Ольга. — У него белая горячка, может, сколько можно пороть.
— А где он сейчас, этот Муля? — спросил Вова.
Людка сделала недоумевающую рожу и синхронно с этим пожала плечами.
— Надо пойти проверить, — сказал Вова и с сожалением посмотрел на румяные ломтики картофеля.
— Куда пойти, что проверить? — глупо спросила Людка.
Повесился твой благоверный или Муле это привиделось, — едва не заорала Ольга. «И как можно быть такой тупой!» — раздражённо подумала она.
— Я боюсь, — заплакала Людка.
— Нам, что ли, это надо, — грубо сказала Ольга и тут же укорила себя за это нам.
Однако Вова вновь не обратил внимания на её спонтанное стремление отождествлять их как пару.
— Покушал, б*я, — со вздохом произнёс он и поднялся.
— Доешь, — сказала Ольга. — Остынет.
— Разогреешь, — заметил Вова. — Надо всё-таки выяснить. Пошли.
* * *
Придя к Борьке, они застали его висящим на привязанном к люстре шнурке. Причём люстра горела всеми тремя лампочками, их свет, падая на обескровленное лицо Борьки, делал его ужасающе белым, почти молочным. Его открытые глаза остекленели и так выпучились, что казалось, будто они вот-вот выпадут из глазниц на пол и расколются. Из широко раскрытого рта высовывался розовый с сизой полосой поперёк язык, он был таким длинным, что походил на говяжий. Одет Борька был в трико и майку, на одной ступне болтался домашний тапочек, его собрат с другой ноги, не удержавшись, слетел и теперь лежал на полу, рядом с опрокинутой табуреткой. Но самое впечатляющее зрелище представляла собой мать Борьки. Парализованная полностью и перешедшая, как считали все, в вегетативное состояние женщина, от которой уже давным-давно не слышали никаких звуков, кроме как «му-му-му», чётко, как на сеансе у логопеда, выговаривая каждую букву, произносила:
—Боря, Боря, Боря, Боря...
Имя сына издавалась ею абсолютно на одной и той же ноте, через абсолютно одинаковый временной интервал, составляющий примерно секунду. Глаза её при этом были закрыты, но из-под век просачивались слёзы.