Не плачь, проститутка, стр. 58

На дочку её ругань никак не подействовала, писк-визг продолжался.

— Что вы с ней сделали! — влетела в избу как океанский тайфун мать Людки. — Дитя уж с ними нельзя оставить, курвы проклятые. Иди ко мне, моя хорошая, иди ко мне, моя сладкая, — она схватила Иришку на руки. — Брысь отсюда, паскуда, — так же ласково продлила она фразу, но относилось это уже к Ольге.

— Гонор-то сбавь, — взревела Людка. — Всё-таки с людьми разговариваешь.

— С людьми? — сделала недоуменный вид мать Людки и оглянулась по сторонам, укачивая ребёнка. — Что-то я здесь не вижу людей, где здесь люди? Тут только один человечек, вот он, — она поцеловала Иришку в сопливое личико, отчего та завизжала ещё громче.

Ольга выскочила, едва успев схватить бурки, обувалась она уже на улице, стоя босиком в снегу. Пакет с продуктами остался в гостях у семейства Людки. Произошедшее сильно взвинтило ей нервы, особенную досаду доставляла утеря продуктов, на скотское и несправедливое отношение Ольге было плевать. Ко всему подобному у неё уже давно выработался психологический иммунитет. А вот то, что планы по приготовлению для Вовы щей и блинов пошли под откос, её, если выражаться мягко, расстроило, а если не мягко, а так как есть, — взбесило.

«Какого х*я меня туда занесло, — негодовала она. — Какого х*я! Он завтра приедет, а у меня как всегда — шаром покати. Наверняка решит, что я дрянная хозяйка». Ольга посмотрела на часы — семь ноль-ноль. «Всё, магазин закрылся. Может, вернуться и забрать пакет? Ну уж нет, лучше с утра опять сбегаю в магазин. Успею, ведь он же не явится спозаранку».

Здесь она ошибалась. Вова явился спозаранку, только не на следующее утро, а больше чем через месяц. А тем утром к ней вернулся пакет с продуктами, его она обнаружила у входной двери, слегка припорошенным снежком. Мать Людки не снизошла до того, чтобы постучать и передать оставленные продукты из рук в руки. Но и такой способ возврата обрадовал Ольгу. Не надо было лишний раз идти в магазин, усугубляя тем самым сплетни и кривотолки.

Тёплый, пряный дух русских блюд наполнил её дом, затмив собой запах дешёвой косметики, свойственный местам проживания одиноких шлюх. Ольга старалась, с чугунной сковороды один за другим слетали румяные, сверкающие в растопленном масле блины, а на соседней конфорке томились щи, в белой эмалированной кастрюле, с нарисованными на ней цветами шиповника.

«Салатик бы ещё какой-нибудь надо, — думала она, проворно работая у плиты. — Да не из чего, эх, дура, не догадалась вчера затариться пообъёмней. Он, наверно, вот-вот подъедет, а у меня почти нечего не готово, ну что я за копуша, б*я».

Она вздрагивала и, бросая кухонную утварь, подбегала к окну от всякого раздавшегося с улицы звука, будь то собачий лай или блеяние овцы в чьём-то сарае неподалёку. Стрелки часов лениво нарезали улетающие тут же в небытие отрезки времени, яркий искрящийся солнцем и снегом полдень, волшебно освещённый багровым закатом вечер, и наконец — чёрная, лишь слегка сдобренная светом блеклой луны ночь.

Давно остывшие блины стояли на столе, сложенные в высокую стопку на расписной тарелке; щи, всё ещё находящиеся на огне, выкипели и переварились до такой степени, что превратились в оранжевое желе; Ольга сидела при включённом телевизоре, но смотрела не на его играющий мутными переливами экран, а в стену. Такой всепоглощающей досады, такой тоски, такого разочарования она не испытывала никогда. Ни во время своей первой беременности и проблем, связанных с её прерыванием, ни во время своей свадьбы, окончившейся случайной смертью деревенского дурачка, ни во время следствия и суда над Валеркой, ни после незадавшегося свидания с ним, ни во время первых недель жизни с ярлыком «проститутка».

«Выходит — поматросил и бросил, — подавляя слёзы, думала она, словно была наивной девочкой из той не давней, но уже напрочь стёршейся эпохи, в которой царила высокая нравственность. — Он такой же, как все, как все они, те, что пользовали меня за бумажки, типичный похотливый самец, вид похоти у него только своеобразный, а в остальном различия отсутствуют. Да ведь ещё влюбил в себя, сука, да как влюбил!» Ольга размышляла так, как размышляет в такой ситуации любая влюблённая женщина. То есть — пессимистично и однобоко.

Милый не явился — значит, всё, разлюбил. «Будь я смелей — утопилась бы». Влюблённой женщине невдомёк, что у мужчины может быть тысяча причин, чтобы исчезнуть из её жизни на тот или иной срок. Причём, иногда эти причины не выдуманы, а честны и объективны.

Что касается пропажи Вовы, то здесь всё обстояло просто: он угодил в СИЗО. Абсолютно рабочий момент для уголовного авторитета. Ночь с третьего на четвертое января была ознаменована крупной воровской сходкой, состоявшейся в одном из ресторанов Самары. Бонзы параллельной власти решили, что опричники власти официальной, то бишь менты, будут находиться в режиме празднования и не проявят к ним интереса, если выбрать для своего сборища новогоднее время. Их логика была весьма твёрдой, но всё оказалась ошибочной.

Отдел по борьбе с организованной преступностью, даже пребывая в хмельном угаре, сработал чётко, вызвав искреннее удивление двух десятков авторитетов, уткнувшихся носами в паркет.

Вове не повезло особенно. Мало того, что одним из пунктов повестки дня (или ночи) сорванного сходняка была его коронация (отложенная теперь на неопределённый срок), так ещё в довершение ко всем несчастиям полицейские ему, единственному из всех собравшихся, подбросили патрон от пистолета ТТ. Что безальтернативно привело его к заключению под стражу (остальных отпустили через несколько часов).

Самое смешное, но оттого — не менее досадное — Вова узнал позже от своего адвоката. Найденный в его кармане боеприпас по изначальному плану ментов должен был обнаружиться у другого авторитета, причём — азиатской наружности, даже отдалённо не похожего на Вову, собственно, только ради этого и затевался весь полицейский сыр-бор. Но и у правоохранителей не обходится без накладок (здесь сказалось их нетрезвое состояние), поэтому и кушал Вова тюремную баланду, а тот калмык — осетрину и балык.

Для незнающей ничего Ольги ожидание стало сущим кошмаром. Усугубил положение Седой, по телефонному поручению Вовы приехавший к ней на Рождество и молча передавший конверт с деньгами. Она готова была задать ему миллион вопросов, но не задала ни одного, помня, что нельзя проявлять себя, выказывая повышенную эмоциональность. «Вот и всё, — думала Ольга, глядя в окно, как бандит садится в машину. — Кончилась любовь, деньги на прощание, примитивный откуп. А мне-то как быть, как мне, бл*дь, быть. И она, не сдерживая себя, проревела всё Рождество, одинокая и, как ей казалось, не нужная никому. Очень скоро напомнила о себе беременность, отодвинутая ею далеко, в слякотное захолустье своего сознания. Внизу живота появились незнакомые ей ранее ощущения, да ещё — что хуже всего, начались приступы тошноты. Мрачная и подавленная, она сразу после праздничной декады поехала в больницу. Там Михал Михалыч, в очередной раз осмотрев её, сказал, что всё протекает как нельзя лучше и беспокоиться не о чем абсолютно. Когда же Ольга пожаловалась на частые позывы к рвоте, он уверенно заявил, зачем-то перед этим подняв очки на лоб:

— У вас типичнейший токсикоз, девушка, к сожалению, этот неприятный симптом — постоянный и неотъемлемый спутник нормально протекающей беременности, и если бы у вас его не наблюдалось, то у меня тотчас бы возникли поводы для беспокойства.

На её вопрос, как долго будет