Не плачь, проститутка, стр. 52

— Ты уходишь? — удивилась Ольга.

— Да, мне пора, надо того олуха у дагов забрать.

— Прямо сейчас?

— А когда же? У него жена на одре, если ты, конечно, не преувеличиваешь.

— Не преувеличиваю, а как же… — Ольга запнулась на полуслове.

— Что как же? — спросил Вова.

— Мне показалось, ты собираешься остаться, — сказала Ольга, почему-то чувствуя сожаление.

— Что, не терпится нассать мне в рот? — как-то обыденно произнёс Вова.

Ольга опешила и опешила так, что не нашлась сделать ничего менее глупого, чем произнести:

— Хам.

— Почему же хам? Тебе придётся производить это действие регулярно, — сказал Вова и ушел, оставив Ольгу в недоумении.

Она даже подумала, что он пошутил и вот-вот вернётся. В сумбуре мыслей попробовала что-то разглядеть в окно, но ничего не увидела, кроме ледяных кружев, разлившихся по стеклу. Потом выскочила на улицу, но холодный ветер тут же загнал её обратно, попутно несколько образумив.

— Что я делаю? — задала она себе вопрос. — Что я, бл*дь, делаю. Дурак наговорил тебе дури, и ты прыгаешь как дура.

Ночь она не спала, а ближе к утру призналась себе, что Вова её заинтересовал и отнюдь не деньгами. Ольга ожидала его весь следующий день, но он не приехал. «Наверно, занят, — подумала она. — Ну, завтра точно приедет». Наступило завтра, Вовы не было. Зато по пути в магазин ей попался Борька, осунувшийся и совсем не похожий на себя прежнего.

— Спасибо тебе, — отводя взгляд, сказал Борька.

— За что? — спросила у него Ольга.

— Не знаю, он велел тебя поблагодарить.

— Кто он? — Ольга прекрасно знала ответ.

Борька пошёл дальше, не считая нужным что-то ещё говорить.

— Где он, когда ты его видел? — крикнула ему в спину Ольга. Борька будто не слышал.

«Ко мне не заехал, сука, — с негодованием подумала она. — Бореньку привёз, а ко мне не заехал. Да что со мной, бл*дь, такое, ни о чём кроме него думать не могу. И проник же, сука, через такую-то мозоль. Мне на любого красавца плевать, а тут — мужчинка самый никудышный из всех никудышных, а я?..» За этими мыслями Ольга забыла про магазин и вернулась домой без хлеба.

Уходили, исчезая навсегда во времени, дни, у Ольги наметился живот, Вова Дохлый как в воду канул. Ольге стало казаться, что он ей приснился, что не существует и не существовало никогда этого человека. Но мысли её так вокруг него и кружились, как мошки вокруг ночного фонаря. Даже беременность и предстоящие роды отступили далеко на задворки сознания. Она регулярно наведывалась на осмотры к Михал Михалычу, который её состоянием оставался доволен, не обнаруживая никаких отклонений в течении процесса.

— Очень хорошо, девушка, всё идёт замечательно, — говорил он каждый раз, когда заглядывал в её влагалище. А потом подолгу надиктовывал Валентине Петровне бесполезные рекомендации, та их старательно записывала на блокнотных листах и с улыбкой протягивала Ольге.

Людку выписали сильно недолеченной, и она вместе с дочкой жила у матери, усмирившей наконец гордыню относительно её морального облика. Беда вынудила, дочь есть дочь. Борька, как ни странно, не пил, бродил по деревне мрачный и какой-то задумчивый, даже на приветствия отвечал не всегда.

— Здорово, Борис, куда собрался? — а он пройдёт без всякой реакции, будто не видит обращающегося к нему человека.

Что там с ним такое дагестанцы сделали, уж не это ли самое… чесали языками люди. И о Борьке стали распространяться сплетни нехорошего содержания. Так что вздумай он запить, деревенские алкаши, возможно, за один стол с собой его бы не посадили.

Приближался Новый год, и деревня готовилась его встретить. Внешне Ольгино не изменилось, разве что на окнах школы появились бумажные снежинки. Но в недрах села, под заснеженными крышами домов жизнь серьёзно реформировала свой привычный характер.

В семьях, где были дети, наряжали ёлки, извлекая старые игрушки из комодов и сундуков, а на сданное за бесценок оптовикам мясо с подворий, не скупясь, покупали сладости. Другие тоже проявляли повышенную активность на ниве продуктового шопинга. За предновогоднюю неделю Галька получала почти двухмесячную выручку, чем хвасталась направо и налево. С людей слетела присущая им невзрачная сдержанность, и при встрече они первым делом искажали улыбками лица, словно научившись этому у американцев. Праздничный шар надувался, чтобы в одночасье лопнуть и упасть на снег скукожившимся рваным клочком. Ожидание праздника — куда более длительный и приятный процесс, чем непосредственно сам праздник.

Немногих не затрагивала эйфория этого взбалмошного отрезка времени. Пожалуй, лишь некоторые старики, охладевшие к таким вещам в силу возраста, не погружали себя в пучину радостной суеты. Но не только: в категории апатичных, желающих тихо дожить своё людьми оказалась и Ольга. Преимущественно она не любила праздники, а свои дни рождения так просто ненавидела, исключением являлся лишь Новый год. Его Ольга ждала с нетерпением и уподоблялась всем остальным, подчинялась загадочной магии числового излома, преображения тридцать первого декабря в первое января.

Однако в этот раз чары надвигающегося события оставляли её полностью равнодушной. Причиной тому были одиночество и тотальная погруженность в собственные мысли. Раньше предновогодние периоды она проводила бок о бок с Людкой. Вместе готовились, вместе планировали и рассуждали, получая удовольствие от наигранно-приятных разговоров. И хотя всё всегда завершалось одной и той же известной заранее кульминацией, а именно — битьём тарелок и лиц в новогоднюю ночь, восторг предшествия с лихвой окупал финальные кляксы.

Теперь же Людка лежала больная в доме своей матери, а её глупая дочка вырывала иглы с установленной в середине избы ёлки и норовила воткнуть их ей в глаза. В отсутствии подруги составить Ольге компанию оказалось некому. Да и не нуждалась она ни в чьей компании, как никто в деревне не нуждался в её компании. Ольга оказалась словно вне социума, превратилась в безразличное всем и безразличное ко всем существо. Но её без различие касалось лишь жителей деревни, в более развёрнутой географии имелся глубоко засевший ей в душу человек. Топтал он где-то землю своими кривыми ногами, поганил воздух смрадом своих сгнивших зубов. К нему относилось не менее девяноста процентов мыслей Ольги, остальные — с натяжкой десять — были о ребёнке и то лишь в контексте — постольку-поскольку.

«И что я думаю об этом проклятом Вове, об этом изогнутом как запятая уродце», — негодовала на себя Ольга. И продолжала думать о нём, думать и думать, словно впервые влюбившаяся девочка-подросток.

Утро тридцать первого декабря она также начала с мыслей о нём. Проснувшись рано, Ольга лежала с открытыми глазами, глядя на нехотя рассеивающуюся темноту. За окнами вьюга свистела и повизгивала как-то по-поросячьи, взметаемый ею жёсткий снег с хрустом врезался в замёрзшие стёкла, на эти звуки накладывался хоровой лай собак, видимо, разодравшихся где-то по близости. «У четвероногих уже начались бои, — подумала Ольга. — Ночью люди встанут на четыре точки и начнут свои бои.

А интересно — что сейчас делает Вова? Спит, наверно, что же ему ещё делать, будет дрыхнуть, б*я, до обеда. А как, интересно, он собирается встречать Новый год? Да с дружками в кабаке, как же ещё. Предастся обжиранию и водке, в этом отношении не оригинален никто.

Но что всё-таки это было с его стороны? Наговорил мне всякого и пропал. Ну видно же, видно, что я ему не до фени. Тогда — почему не едет, неужели забыл? А может, стыдится своих откровений, сначала наболтал, а потом подумал и теперь рвёт на себе волосы. А может, уже и ликвидацию мою затевает, в избежание риска огласки».

Тут Ольга улыбнулась и вылезла из-под одеяла. Последний свой домысел она восприняла не иначе как шутку,