Не плачь, проститутка, стр. 42

отверстий, и смердит так же. Всё так же. Только тогда он поднялся и прижался к мне своим жёстким горячим телом, а теперь-то нет, не поднимется и не прижмётся, всё, х*юшки, отприжимался. Отжил. А что — жил… пьянка, драка, драка, пьянка, да ещё бабьё. Бессмысленно рассеивался, никакой цели. А чем я отличаюсь от него, чем? Лишь тем, что мне хуже, потому что я жива. Ему больше не надо преодолевать сопротивление жизни, а мне ещё хрен знает через что предстоит пройти на этих, б*я, среднерусских просторах. Беременность, беременность… Говорят, что чудес не бывает. Пиз*ят. Ещё как пиз*ят. До тюрьмы ныне в дерево упакованный драл меня — только кунка трещала, матку ливнем заливал. И что? Ноль, зеро, ни единый живчик не зацепился. А тогда на свиданке — донёс каплю и всё, станет папой и будет наблюдать с небес, как я здесь е*усь и разъё*ываюсь. Ну рожу я, даже, возможно, подниму дитя при помощи провидения — и что? Будет ли у него шанс на счастье?..»

— Отчего же не будет, — вдруг чётко услышала она спокойный голос Валерки.

— Чего? — надменно произнесла Ольга и лишь потом вскочила в испуге.

Муж как лежал в гробу, так и лежит — с выражением равнодушного умиротворения. Всё в его облике было по-прежнему, только потёки из носа теперь добрались-таки до рта, но, не сумев преодолеть чуть приоткрытые губы, искривляясь, расползлись в стороны и стали похожи на усы запорожского казака, которые озорная жена покрасила ему рубиновой хной, пока тот спал пьяный.

— Глючить начало, — сказала вслух Ольга и, с трудом поднявшись, обошла гроб и взяла ватные тампоны из ящика серванта.

Затем, борясь с отвращением, вытерла мёртвое лицо и теми же клочками ваты заткнула ноздри. — Надеюсь, через уши не пойдёт, — произнесла она, усмехнувшись. И прошла на кухню, чтобы ополоснуть руки. Там, усевшись на корточки, долго смотрела, как трепещут синие огоньки пламени в газовом котле. «Жду не дождусь ведь, когда его закопают, — думала она. — Жду не дождусь. Вот она — любовь. Вот он — человек. Какая же всё это х*йня. Пока он сидел, от мыслей о нём становилось тепло, хорошо становилось, взбадривали они меня — как на тощак стакан самогона. А сейчас, в эту минуту мне хорошо от осознания того, что завтра его наконец-то зароют. Отнесут за село, на специальную свалку как отслуживший своё предмет. Предмет, ставший обузой, громадной обузой, от которого просто не терпится избавиться».

В глазах её снова потемнело, огоньки в котле стали видеться ей чёрно-серыми, они скакали и перемещались, сомкнутые в кольцо, точно хоровод из мелких крысят. «Однако надо лечь, — подумала Ольга. — Может быть, даже уснуть, если, конечно, смогу».

С усилием поднявшись, она побрела к дивану, по пути выключив свет, на гроб с супругом в эту ночь она больше не взглянула, провалившись в тёмное сочетание обморока и сна. До определённого момента ей не снилось и не виделось ничего, за прикрытыми веками — лишь пустая тёмная сфера. Никаких образов, чувств, ощущений, никаких мыслей. Короткий отрезок смерти в понимании материалистов. Но через какое-то время этот внепространственный стерильный вакуум начали взрывать человеческие голоса.

— Б*я, да здесь покойник, трупак, б*я, — отчётливо услышала Ольга фразу, произнесённую грубоватым мужским голосом. — Пошли отсюда на х*й, пошли, — тут же добавил тот же самый голос, начавший казаться отдалённо знакомым.

— Хочешь на х*й, иди, — со смехом ответил ему сиплый голос. — Седой там в машине, наверно, уже надрочил.

Этот голос Ольга узнала сразу. «Вова Дохлый, — подумала она. — Приснится же, б*я».

— Чего ты в штанишки-то навалил, а то не знал, б*я, что здесь покойник. Пучеглазая же сказала, что у неё муж умер, — добавил голос Вовы Дохлого. — Во бабьё, рядом муж мёртвый, а она дрыхнет, всё до пи*ды, — продолжал он. — Мы, значит, их идеализируем, мечтаем о них в тюремных бараках, в казармах армейских, а они… запоминай, Крепыш, запоминай, осмысляй, что такое баба.

— Красивая, б*я, прямо как спящая царевна, — сказал Крепыш. — Может, всё-таки пойдём, а?

— Некультурно, Крепыш, я бы сказал даже — неделикатно прийти в дом, где покойник, и не выразить соболезнования, сочувствия, не помочь материально. Морально, в смысле, — тут же поправил себя Вова Дохлый.

— Положи денег на видное место да пошли, — не унимался Крепыш.

— Как же ты примитивен, друган, ты просто до омерзения примитивен. Я же тебе объясняю, что человеку, оказавшемуся в сложной жизненной ситуации, понесшему тяжёлую утрату, в первую очередь, нужна поддержка духовная, а ты норовишь отделаться от него поганой бумагой и свалить.

— Да ни х*я она ни в чём не нуждается, — нервно возразил Крепыш. — Кемарит вон, не похрапывает, даже дышит через нос.

— Может, умаялась скорбеть, время-то шесть утра, — сказал Вова Дохлый.

«Пожаловали, б*я, гостюшки, — подумала Ольга, осознав наконец, что уже не спит. — Вот твари, блондают ночами хрен знает где, и снега им ни по чём. Ну что, что их принесло сюда, что?»

— А она ведь уже проснулась, — сказал Вова Дохлый. — Лежит притворяется. Хозяюшка!

Ольга открыла глаза, притворяться она вовсе не собиралась. Вова Дохлый стоял и улыбался, глядя на неё, разминая пальцами сигарету. Смущённый Крепыш находился у него за спиной.

— Здравствуй, — ласково сказал Вова Дохлый. — Вижу — у тебя большое горе.

— Ты не ошибся, — произнесла Ольга, вставая.

— Я редко ошибаюсь, — продолжая улыбаться, сказал Вова Дохлый.

— Практически никогда.

— Рада за тебя, — сказала Ольга. — Тебе можно только позавидовать.

— Пожалуй, — задумчиво протянул Вова Дохлый. — Пожалуй.

— Крепыш, ты завидуешь мне?

— Зачем мне тебе завидовать? — недоуменно отозвался Крепыш.

— Ты неверно ставишь вопрос, друг, — сказал Вова Дохлый, закуривая. — Не зачем, а чему.

— Так чему же? — нагло спросил Крепыш.

Вова Дохлый помедлил, глубоко затянувшись и напустив противного дыма. Прищурился, с злобной хитрецой, а затем резко повернулся и ударил Крепыша по лицу ладонью наотмашь.

— Моему социальному положению, друг, моему социальному положению, — произнёс он, делая чёткий акцент на каждом слове.

Лицо Крепыша налилось кровью и стало красным, точно советский флаг, глаза яростно заблестели, рот криво оскалился. «Пи*дец, — подумала Ольга. — Сейчас начнется драка. Чего доброго, эти долбоё*ы перевернут гроб, и Валерка выпадет из него на пол». Но она ошиблась. Крепыш сдулся под жёстким взглядом Вовы Дохлого ещё быстрее, чем вскипел. Взор его погас, а на красных щеках появились белые «проталины», мимика успокоилась.

— Извини, — кротко произнёс он. — Б*я буду, извини, Вован, сам не знаю, что нашло, пиз*еть стал лишнего, косяк…

— Брысь отсюда, — злобно прошипел Вова Дохлый. — Я с тобой потом побеседую, по душам, разъясню тебе, заблудшему, что и как. Крепыш удалился без слов, было видно, что он чрезвычайно рад уйти. — Совсем, б*я, нюх потерял, — буркнул Вова Дохлый и повернулся к Ольге.

К её удивлению, на его лице сияла счастливая улыбка вместо предполагаемой гримасы гнева.

— Чего ты улыбаешься? — непроизвольно спросила она.

— Не обращай внимания, — сказал Вова Дохлый. — Я всё время улыбаюсь, независимо от места и времени. Как в песне — всегда по жизни с улыбкой шагаю.

— Вообще-то там поётся с песней, — уточнила Ольга.

— Что поётся с песней? — не понял её Вова Дохлый. — Ты что, ё*нулась от горя, лепечешь какую-то хрень.

— В музыкальном произведении, ссылку на которое ты сделал, поётся — с песней по жизни шагает, а отнюдь не с улыбкой, — пояснила Ольга. — С улыбкой по жизни шагают только дауны.

— Значит, я даун, — рассмеялся Вова Дохлый. — Хороший камешек в мой огород, не камешек даже, а здоровенный, поросший