Не плачь, проститутка, стр. 41
— Ё-моё, — вырвалось у Ольги.
— Вот тебе и ё-моё, — передразнил фермер. — Сидите тут как клушки. Она-то ладно, — фермер сделал жест в сторону напохмелявшейся и по этой причине — сидя дремавшей на диване Светки. — Но ты-то, ты, — поднял он палец в потолок. — Ты ведь жена, это тебе не хухры-мухры. А к завтрашнему дню что тут будет? В избу не войдёшь, мужикам, выносящим гроб, придётся респираторы надевать, а где их взять?
— Вы думаете, марганцовка поможет? — с надеждой спросила Ольга.
— Я не думаю, я знаю, — хмыкнул фермер. — Всегда в комнате с покойником ставится таз с марганцовкой, как правило — между табуреток, под гроб. И тебе следовало сделать это ещё вчера. Ты что, не знала?
Ольга если когда-то и знала, то теперь напрочь забыла. Во время похорон матери дом был переполнен сведущим народом, и Ольге не пришлось вникать в различные тонкости и нюансы, всё делали за неё другие. Ей только и оставалось грустить для видимости. Теперь же людей посодействовать углубленно было значительно меньше, фактически — лишь фермер да его супруга.
«Они очень много приняли на себя — могила, поминки… наверняка и непосредственно в похоронах проявят немалое участие, но ожидать от них решения абсолютно всех мелочей — это уже слишком. Так что комплекс мер по замедлению гниения мужа придётся производить самой». А делать этого не хотелось, куда лучше просто сидеть, меланхолично размышляя.
— Пойду марганцовку разведу, — сказала Ольга, выходя на кухню, прошептав на ходу, — если она ещё есть.
— И ноздри ватой ему заткни, — сказал фермер, уходя. — Что он у тебя — жуть, как бы в закрытом хоронить не пришлось.
«Уж скорее бы похоронить — в закрытом или открытом, зае*ло всё», — истерично подумала Ольга. Её успокоившиеся было нервы вновь взбудоражились, даже потребовавшаяся незначительная активность взбесила её. На кухне с грохотом и звоном на пол полетели ножи, вилки, ложки, чашки, посыпались осколки разбившихся тарелок. Таким образом Ольгой осуществлялся поиск стеклянного пузырька с надписью «Марганцовокислый калий». Он несколько раз прошёл через её дрожащие руки, прежде чем был ею замечен.
— О, есть, какая удача, — произнесла Ольга с улыбкой, какая не редко встречается у пациенток психиатрических клиник.
На шум прибрела Светка, уставилась воспалёнными глазами тупо, непонимающе.
— Чего смотришь? Думаешь, я ё*нулась? — сказала Ольга, продолжая улыбаться. — Нет, это не я ё*нулась, это братец твой загнивать начал, прямо как капитализм, б*я.
— Ничего больше нет? — слабым голосом спросила Светка. Предположение Ольги, что её золовка может думать о чём-то, кроме спиртного, не выдерживало никакой критики. Она замахнулась и хотела было швырнуть в Светку пузырёк, но, увидев её равнодушное, отрешённое лицо, опустила занесённую руку.
— Всё, что могла, ты уже выпорола, — сказала Ольга как можно спокойней. — Иди, прогуляйся по хатам, где-нибудь да нальют.
— Сил нет, силушек у меня никаких уже нет, — простонала Светка, опускаясь на корточки и приваливаясь плечом к косяку.
— И что, — сказала Ольга, извлекая из-под стола эмалированный таз. — Не думаешь ли ты, что я метнусь искать для тебя опохмел? Мне и без того проблем приплыло, как льдин в половодье. Помощи от тебя никакой, висишь, б*я, балластом.
— Ты и сама-то не особо усердствуешь, — сказала Светка слабым, но пронизанным наглостью голосом.
Ольга замерла на мгновение, пытаясь удержаться, но — какой там, лавина обрушилась. С криком: «Молись, сучка!» она ринулась на Светку. Та даже не пошевелилась, лишь прикрыла глаза, готовая покорно принять предстоящее. Подчиняясь инстинкту, Ольга в ярости вцепилась ей в волосы, погружая пальцы как можно глубже и стараясь раскарябать ногтями скальп.
— Ё*аная дрянь, неблагодарная сраная дрянь, — орала она, не помня себя. — Зачем ты живёшь, падла, зачем, зачем, зачем!
— А ты убей меня и положи рядом с братом, — произнесла Светка на удивление рассудительно и спокойно, будто бы не подвергалась сейчас насилию, а сидела и беседовала за чашкой чая.
Физического сопротивления она не оказывала, просто безжизненно болталась в руках Ольги как разрываемая голодной собакой дохлятина.
— И отправиться на его место, в тюрягу, х*ёвину вот тебе! — прокричала Ольга и отпустила.
К счастью, случившийся у неё выброс агрессии закончился быстро. Вспотевшая и разгорячённая, она присела рядом с Светкой. Дышала тяжело, ей снова становилось дурно, к горлу подкатила тошнота, а в глазах забегали тёмные мушки.
«И чего я так отреагировала, — подумала она, досадуя на себя. — Сроду на людей не бросалась, а тут… О ё*аные мои мозги». Несколько раз глубоко вздохнула, тошнота унялась, но стая мушек в глазах резко увеличилась, погустела, а затем просто сплелась в сплошное чёрное полотно.
— Что с тобой? — услышала она от Светки бесцветный вопрос, прежде чем отключилась.
Она больше ничего не слышала до тех пор, пока не пришла в себя. А послушать было что. Увидев её беззащитное состояние, Светка решилась на откровенность и высказала всё, что о ней думает.
— Вырубилась, что ли, вырубилась, — произнесла она, склонившись над Ольгой и удостоверившись. — Эпилептичка ё*аная, так вот. Поделом тебе, сука. Сло мала брату жизнь, обосрала, загнала в гроб, теперь лежит вон и никогда больше не встанет. А ты, поганая тварь, скоро очнёшься и дальше продолжишь кислород переводить. Ведь не любила ты его, никогда не любила. Оттого и пил он, оттого и гулял. А любила ли ты кого-нибудь когда-нибудь? Никого ты никогда не любила! — здесь Светка расплакалась и прервалась, чтобы размазать ладонью слёзы по своему чумазому лицу. — Не баба ты ни х*я, — продолжила она отводить душу, напоминая японского клерка, избивающего муляж начальника.
К счастью для Ольги, дело ограничиваясь словесными пощёчинами и пинками.
— Механический робот, вот кто ты, и внутри у тебя вместо души — одни ржавые шестерёнки. Корова ты, кобыла, — красноречие её стало иссякать, скатываясь к примитивным обзывательствам, лишённым всякой теоретической подоплеки и никак метафорически не подходящим для характеристики Ольги. Стерва, б*ядь, проститутка, профура — всё это подошло бы к её образу как подогнанная умелым портным одежда. Но отождествлять Ольгу с животными сельхозназначения было всё равно, что в лужу пердеть. Светка поняла это и замолкла. Её протравленная спиртом башка отказывалась дальше что-либо производить, кроме одной мысли: «Надо выпить, надо выпить, надо выпить, а где же взять?»
Ольга очнулась. Противный электрический свет, тени от мебели разлились по полу, словно кровь, во рту сухо, горько и гадко.
— Дай воды, — тихо сказала она Светке, не видя, но чувствуя её присутствие. Сосредоточенная на своей думе, та даже не пошевелилась. — Дай воды, оглохла, что ли, б*я, — повернулась к ней Ольга.
Светка встала с ленцой, попутно подняв одну из обрушенных Ольгой кружек. Шатаясь, подошла к умывальнику и набрала воды. Вернулась и поднесла наполненную кружку. Ольга протянула руку, чтобы принять её, даже хотела сказать «спасибо». Но Светка вдруг выплеснула воду на её бледное, обескровленное лицо.
— Пей студёную водицу, тварь, — сказала она и ушла, запустив в холодильник пустую кружку.
После её ухода в дом к Ольге больше никто не приходил, поток посетителей оборвался. Превозмогая головокружение, она установила под гроб таз с раствором марганцовки и легла на диван, сил на то, чтобы привести в порядок лицо мужа у неё уже не осталось. И эту ночь, бесконечную, долгую декабрьскую ночь, ей пришлось провести наедине с усопшим супругом.
«Вот он, лежит в метре от меня, — думала Ольга, ощущая какую-то нехорошую лёгкость в голове. — Лежит так же бесполезно, как и в первую нашу ночь, и так же выпускает жидкости из своих