Не плачь, проститутка, стр. 39
Пыхтя, кряхтя и чертыхаясь, в комнате появился гроб. Звуки издавал, конечно же, не он, а живые люди, способствовавшие его появлению, то бишь — Борька и фермер, но они ускользнули из поля зрения Ольги, будто и не было их вовсе, а гроб прибыл сам по себе, без чьего-либо участия.
— Ну, ладно, крепись, — положил руку на плечо Ольги фермер. — Остальное организуем завтра, поминки там и прочее, в общем — пошёл я, всё завтра.
Ольга отрешённо кивнула головой, не ответив ничего.
— Хотя бы на табуретки помог поставить, — недовольно сказала Людка, когда фермер удалился.
— Да, б*я, технично срулил, — поддержал жену Борька.
— Он и так много сделал, — заступилась за фермера Ольга. — Без него бы — пиздец.
— Покрывала у тебя есть? — спросила Людка. — Телевизор накрыть да на трельяже зеркало, положено так вроде бы.
— Там поищи, — указала в сторону комода Ольга.
Из сеней послышался совмещённый с гамом топот, и спустя секунды возникли Муля, Гульдос и Светка. Именно в такой последовательности.
— Валерик, Валерик, как же так, е*учие рога, б*ядь, — попытался пьяно заплакать Муля, но тут его повело, он предпринял ленивую попытку устоять, но всё же шваркнулся, едва не опрокинув кресло.
— Бра-а-тик мой, бра-а-тик мой, — заплетающимся языком завопила Светка и бросилась обнимать стоявший на полу гроб, бросилась щучкой, будто летом в реку.
Не успев вовремя выставить руки, головой она ударилась о крышку, свалив её и явив тем самым присутствующим Валерку, принявшего после жизни на удивление солидный вид. Его осунувшееся, бледное с пунцовым оттенком лицо имело такое умное выражение, какое бывает у отличников или даже шахматистов, а сатиновый костюм до того преобразил покойного, что у Гульдоса вырвалась непроизвольная реплика:
— Ну, прямо депутат, б*я, такого надо на Новодевичьем.
— Уберите её от гроба, не хватало, чтобы она в него нарыгала, — сказала Ольга, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно.
На обращение отреагировал Борька: он подхватил Светку под мышки и аккуратно усадил на пол рядом с Мулей. Сделано это было весьма своевременно, потому что тотчас у Светки стали наблюдаться характерные конвульсии, предвещающие скорое опорожнение желудка через горло.
— Эх, калмыки ё*аные, где ни появятся — везде кильдим наведут, — возмущённо тряся щеками, произнесла Людка. — В присутствии покойника — и то устроили, калмыки. Давайте поставим его уже по-человечески, а то, я чувствую, он так и останется на полу, — сказала Ольга и поднялась с дивана. — Сейчас с кухни табуретку принесу.
Гроб наконец-то водрузили на возвышение, как и принято. Постарались Борька и наименее пьяный из прибывших Гульдос. Причём со стороны ног поставили на табуретку, а вот со стороны головы — на любезно доставленный Людкой стул, изогнутая спинка которого дыбилась над мёртвым челом Валерки, точно рога. Борька и Гульдос, прихватив с собой Мулю, вышли покурить. Светка задремала в углу на полу, благо — так и не обрыгавшись.
— Ну… вроде ничего так, — сказала Людка, накинув покрывала на телевизор и зеркало. — Траур, б*я. Платок бы тебе надо повязать чёрный, — добавила она, посмотрев на снимающую с себя верхнюю одежду Ольгу.
— Повяжу, — устало сказала Ольга. — После похорон матери остался, по-моему — даже не один. Башка, б*ядь, гудит, я ведь сегодня в обморок шандарахалась, аж два раза, видать — сотрясение словила.
— А х*ли ты хочешь, ребёнок зреет, уже начал кровь на себя отжимать, вот и пошла у тебя падучка, — с уверенностью, каковой не бывает и у академиков, констатировала Людка. — Погоди, то ли ещё будет.
Напоминание о ребёнке усугубило угнетённое состояние Ольги. Весь сегодняшний день, бешеный, полный нервотрепки, она ни разу не вспомнила о своей беременности. Её самосознание поставило этому происходящему в ней процессу железный блок, запретив думать о нём и сконцентрировав силы и мысли на главной цели ближайших дней — похоронах мужа.
— Ну на х*я! — заорала она на Людку и разрыдалась.
— Кто знает, — попыталась обнять её Людка, связавшая истерику подруги с потерей ею любимого, а не с собственным изречением. — Кто знает, зачем нас господь прибирает.
— Пошла на х*й, — рявкнула Ольга и сама вышла вон.
На кухне нервно открыла кран умывальника, желая умыться, но вместо водяной струи на её руку упала лишь одинокая капля.
— Конечно, кому налить-то, кому налить, — заорала Ольга так, что окна задребезжали.
С улицы тотчас вбежали Борька с Гульдосом, принявшие её крик за предложение выпить. Муля от них отстал, видимо — по причине нетрезвости. Дуэт застыл с высунутыми языками, будто собаки, ожидающие, что им вот-вот по косточке швырнут.
— Воды принесите, — пнула в их сторону пустое ведро Ольга. — Уроды, б*я.
Борька молчком поднял ведро и направился к колодцу.
— Чего психовать-то, — недовольно буркнул Гульдос и тоже вышел, неизвестно куда.
— Чем это ты тут гремишь? — спросила, облокотившись на дверной косяк, Людка.
— Пиз*ою, — злобно фыркнула Ольга и отвернулась к окну. Людка подошла сзади и обняла её, на этот раз Ольга позволила, не отстранилась. Подруги плакали, не произнося слов. Людка шумно, с частыми всхлипываниями и шмыганьем забитым соплями носом, Ольга — беззвучно, не видя её лица, лишь по вздрагивающим плечам можно было понять, что она плачет.
«Как х*ёво, господи, как всё ху*во, — думала Ольга. — Случится же, б*я». А мягкие, тёплые, как вымя старой коровы, груди Людки прижимались к её спине, и ей становилось легче, ненамного, но всё же легче. С возгласом «Света, ты где, Света» ввалился Муля. Вместо головы у него был круглый, как деталь для снеговика, ком снега.
— Съе*ался отсюда, ё*аный недоумок, — пшикнула на него Людка.
— Жалко, морковки нет, въе*енить ему вместо носа, — сказала Ольга, после того как Муля удалился, послушно выполнив команду.
— Да, было бы прикольно, — усмехнулась Людка. Вернулся Борька с водой.
— Куда это Муля так рванул? — спросил он, ставя ведро на пол. — Меня чуть не сбил, сука.
— Догони, спроси, коли так интересно, — сказала Людка. — А нам, к примеру, насрать.
— Чего ты его поставил, — сказала Ольга. — Выливай в умывальник, умыться хоть.
— Сами выльете, — взъерепенился вдруг Борька. — Зае*али, я вам что тут…
— Никто тебя не е*ал, но вскоре могут, — напомнила Ольга ситуацию с бандитами.
— Да я… да за такие слова… да ты… — залепетал, побелев, Борька.
— Что — ты, что — ты? — с вызовом посмотрела на него Ольга. — Чмо ты ё*аное, вот кто ты.
— Ну ты совсем, Оль, — изумлённо выдохнула Людка.
— Пойдём отсюда, — схватил жену за грудки Борька. — Ноги нашей здесь больше не будет, пусть одна как хочет разъё*ывается.
Когда они ушли, Ольга подошла к гробу и долго, не отрываясь ни на мгновение, смотрела на бездыханное тело мужа. В памяти её то возникали фрагменты их совместно прожитых дней, то они резко исчезали, и внимание её сосредотачивалось на визуальной оценке достоинств и недостатков трупа, производимой на редкость скрупулёзно и отнюдь не предвзято.
«Лицо-то сморщиваться начало, — всматриваясь, думала Ольга. — Съёживаться, как гниющая картофелина на морозе. А выражение по-прежнему дерзкое, как и при жизни, большей частью… только утомление блекло просвечивает, будто поработал он тяжело. А волосы… седых-то сколько, сколько седых, перед отсидкой ни единого не было, а теперь… Но как же хорош костюм, скрадывает, сглаживает все изъяны, взгляд так и примагничивает, хорош костюм, свадебный-то, который он по пьяни разорвал, был скромненький, невзрачный, а этот, погребальный, хорош. Эх, Валера, не пожил ты, не живу и я, не сложилось, а, впрочем… впрочем, сейчас редко у кого складывается, кажется, проще миллиард на лотерейку выиграть, чем создать нормальную