Не плачь, проститутка, стр. 38

— Надо найти кого-то из мужиков, чтобы его выгрузить, — сказал фермер. — Желательно парочку человек, а то я, если честно, намаялся за сегодня, перед глазами всё расплывается, будто без маски ныряю.

— Да-да, — отрешённо произнесла Ольга. Мысленно она пребывала в тёмной комнате, наедине с гробом, который почему-то светился в темноте как электрический камин. И УАЗик неотвратимо приближал её к этому, оставались уже какие-то десятки метров.

— Вы не останетесь у меня? — ляпнула Ольга неосознанно и, видимо, очень испуганно, потому что фермер сразу всё понял.

— Страшно тебе, неуютно, — откашлявшись, произнёс он. — Не бойся, одна не останешься, соберётся народец, и свечей принесут, да и всё… — фермер прервался — что приехали.

Он припарковался задними дверями к калитке и заглушил мотор, облегчённо вздохнув. Насчёт того, что народец соберётся, фермер как в воду глядел. Не успела Ольга, открыв дверь, ступить на снег, как к ней откуда ни возьмись подскочили сначала Людка, а за ней и Борька.

Опустив предисловие, подруга сходу обняла её и принялась рыдать, уткнувшись ей в грудь простуженно-шмыгающим носом. В другой ситуации Ольга бы разозлилась, наговорила бы всякой хрени типа — «что ты сопли об меня вытираешь, я тебе не салфетка», но сейчас она была чрезвычайно рада, рада как никогда присутствию старой доброй Людки, своей единственной подруги. Осознание того, что не придётся бдеть перед гробом в одиночестве резко подняло ей настроение, заставив удивиться радости в столь неподходящий момент.

«Как хорошо, что ты есть, — думала она, поглаживая ворсистую ткань пальто на её спине. — Как хорошо, что ты у меня есть. Никого ведь, кроме тебя, у меня, никого, теперь никого».

— Когда слух-то пошёл по деревне, я не поверила, решила, что пиз*ят, — произнесла Людка, отревевшись и смахивая слёзы.

— Как видишь, не пиз*ят, — сказала Ольга, подавая ей носовой платок. К несчастью, слухи не всегда бывают преувеличены.

— Чего же случилось с ним, произошло что? — спросила Людка.

— Да-да, что, отчего, — встрял из-за её спины Борька.

И Ольга даже во тьме различила на его морде выражение трагического любопытства.

— Гроб понесли, — рявкнул на него фермер, натаптывая в сугробе тропинку. — Всё — что тебе, да от чего, узнаешь ещё, успеешь, а пока — дела надо делать.

— Конечно, конечно, я для этого и пришёл, — начал верещать Борька, заискивающий перед фермером, как и все деревенские алкаши.

— Пошли в дом, — сказала Ольга Людке. — Надо место приготовить, табуретки поставить.

Тут она вспомнила, что табуретка у неё только одна; когда хоронили мать, чтобы установить гроб, вторую брали у кого-то из соседей. Да ещё и света нет.

— Табуретку надо, да и свечей или керосинку, — сказала Ольга, обращаясь ко всем присутствующим сразу.

— Из мужиков кого-то ещё желательно бы найти, — сказал в свою очередь фермер, параллельно ей.

— Зачем, зачем? — спросили поочерёдно Людка, а следом Борька.

И было неясно — туман относительно чьего обращения они пытаются развеять.

— Как зачем, электричества же нет, — недоуменно произнесла Ольга.

— Я уже подзаё*ся за сегодня, целый день руль крутил, пальцы вон, бл*дь, свело — не разгинаются, не унесу я гроб ни *уя, ни *уя не унесу, — выступил фермер по теме, волновавшей его.

— У нас дома не имеется ни свечей, ни табуреток, всё пропито давно, — сказала Людка, выразительно посмотрев на Борьку.

— Да у нас их и не было никогда, — возмутился Борька. — С такой хозяюшкой, как ты, кроме триппера — *уй чего наживёшь.

— А с таким ё*ырем, как ты, и триппера-то не наживёшь, — огрызнулась Людка. — Положит руку на пи*ду и храпит на всю избу.

— А ну, бл*дь, прекратили, — заорал на них фермер. — Покойник в машине, а они тут устроили.

Разгорячившаяся было супружеская чета умолкла, виновато засопев.

— Совсем, б*ядь, оскотинились, — провыл фермер, прежде чем уняться.

«Вот оно, б*ядь, супружество, — подумала Ольга. — Скандалы из ничего. А я вот овдовела и теперь с полным правом могу именоваться вдовой. Вдова, вдова… какое неприятное слово вдова. Между тем в окнах домов стал загораться свет и, разливаясь по снегу, придавал ему серебрящиеся отблески. На одном из столбов даже робко засиял фонарь. Но этого никто не заметил.

— Пойду к матери, возьму у неё керосинку и табуретку, — сказала Людка. — Больше ничего не надо?

— Не знаю, там видно будет, я сейчас не соображаю ни черта, — сказала Ольга, набирая горсть снега, чтобы приложить его к снова разболевшейся голове.

Людка ушла, её кряжистый силуэт весьма шустро передвигался по заметённой улице.

— Потащили вдвоём, — сказал Борьке фермер. — А то так и будем всю ночь сиськи мять, усложнили, б*ядь, на ровном месте.

— Куда нести-то, — сказала Ольга. — Не видно ведь ничего, да и поставить гроб не на что.

— Тогда подождём, — выдохнул фермер, чувствовалось, что он из последних сил усмиряет своё раздражение.

— Она быстро обернётся, — уверенно произнёс Борька.

— И задумчиво добавил, — если они там с тёщей друг дружку не разорвут.

— Не бойся, не разорвут, — сказала Ольга. — Разве что малость покарябают.

— Я и не боюсь, — заметил Борька. — Мне вообще насрать.

— Светка, не знаешь, в запое? — спросила у него Ольга.

— Ху*рит, — лаконично махнул рукой Борька. — У Гульдоса на хате, Муля там с ней, да и вся остальная пиз*обратия.

— Устроили, б*ядь, клоунаду, — не удержался фермер. — Может, сразу на кладбище увезём, там он спокойно переночует, а завтра зароем. Как вам, а? Без всяких хлопот и излишеств. Шучу.

«Ой, б*ядь, шутник какой, — подумала Ольга. — А шутка-то хороша, если отнестись к ней всерьёз и последовательно реализовать. Столько проблем сразу отсечётся».

— Было бы не по-людски, — буркнул Борька.

— Я же сказал, что шучу, — рявкнул фермер.

— Можно посмотреть на него? — спросил Борька с опаской, будто спрашивал деньги в займы.

— Успеешь, ещё насмотришься, — сказал фермер. — У русских покойники долго в горницах простаивают, пока душок не пойдёт, не то что у татар: вечером к Магомету, а уже на утро — в холст да в яму. Иди лучше лопату возьми да двор от снега почисть, пока твоя за табуретками ходит.

— Да где взять-то, — развёл руки в стороны Борька, во всём его облике ощущалось огромное нежелание работать физически.

— У тебя есть лопата? — обратился фермер к Ольге.

Нет, — коротко ответила Ольга, хотя лопата стояла в сенях. Ей очень не нравилось поведение фермера. «Оседлал, б*ядь, командирского коня, — думала она. — В зоне был бы таким героем, а то там — воробушек, а здесь — беркут, б*я, в родимой-то вотчине, помещик, б*ядь, новоиспечённый, ещё немного — и такие как он будут торговать такими как мы, словно кроликами».

Появилась Людка, и уже издалека стало ясно, что в руках у неё не табуретка, а с высокой спинкой стул.

— Зачем она стул-то прёт, — устало сказала Ольга. — Чётко же ей объяснили, что нужна табуретка, для того чтобы поставить на неё гроб.

— Да, умишкой твоя супружница не блистает, — хихикая, заметил фермер Борьке.

— А х*ли сделаешь, — согласился тот.

— Свет-то дали уже, свет-то дали, — выкрикивала раз за разом Людка, делая оповещение в такт с каждым своим шагом.

— Стоим тут, не видим ни *уя, что окна горят, — сказал фермер. Ольга молча, инстинктивно притаптывая ногами снег, направилась в дом. Нащупав рукой выключатель, нажала его.

«Действительно дали», — подумала она почему-то с удивлением, увидев вместо тьмы предметы до боли знакомого интерьера. Пройдя в зал, не раздеваясь и не разуваясь, Ольга не села, а просто плюхнулась на диван. В голове шумело, шумело так, как шумит ветер в преддверии большой грозы. Она не закрывала глаза, опасаясь, что её вновь начнёт тошнить, и через вуаль выступивших слёз комната виделась ей колеблющейся желеобразной материей, каким-то сказочным или даже неземным этюдом.

— Ох, ты, ё*аный мой