Не плачь, проститутка, стр. 37

— Когда мы супруга-то твоего грузили, ну, с санитаром… ну, собранного уже, в гробу, в смысле, — начал развивать что-то тихим, но значительным голосом фермер и умолк. Ольга молчала, ожидая продолжения, но его всё не было. Складывалось впечатление, что фермер этим загадочным предложением сообщил всё, что хотел.

— Тяжело, наверно, вдвоём, больше не помог никто, — спросила наконец Ольга.

— Да я не об этом, — произнёс фермер. И снова никакого продолжения.

— А о чём? — раздражённо спросила Ольга.

Фермер выудил из кармана сигарету, помял её, поднёс к губам и нервно швырнул в форточку.

— Муторно, табак не лезет, — сказал он вместо ответа на вопрос Ольги.

— Так что же случилось, когда вы его грузили? — почти заорала Ольга.

Не случилось ничего, погрузили нормально, без эксцессов, не уронили, но санитар рассказал мне… И снова молчание.

— Что рассказал вам санитар? — с оттенком взбешённой иронии спросила Ольга. — И к чему вы вообще завели эту таинственную нелепицу?

— А к тому, что убили Валерку, — разродился всё-таки фермер. — Этот самый офицер, что с нами канителился, и убил.

Прыгал, говорит, на нём, как на этом… ну, на чём эти… ну, бл*дь, эти, акробаты…

— На батуте, — подсказала Ольга.

— Вот-вот, точно, — согласно закивал головой фермер. И дальше слова потекли из него подобно прорвавшему плотину потоку воды. — Валерка-то, говорит, постоянно возмущался условиями содержания и всяким прочим, а потом и на работу стал отказываться выходить и других зэков к этому подстрекал. Ну… его один раз избили и в карцер, потом второй раз. Те вертухаи посдержанней были, поделикатней, уве чий ему не нанесли. А на третий раз попался он под руку это му психопату, это он только с бабами учтивый, а с зэками — сущий зверь, боятся они его как огня, похлеще всех своих блатных боятся. Ну и запинал он, говорит, его, велел надеть на него наручники и запинал, как бездомную собачоночку, как кутёночка запинал. И проявилась, говорит у Валерки эта склонность к протесту совсем недавно, с месяц назад, говорит, начала проявляться, не больше. До того, говорит, был зэк как зэк, ничем не выделялся. Такие дела, — закончил повествование фермер и краем глаза взглянул на Ольгу, для оценки эффекта.

Ольга молчала, ни один мускул не дрогнул на её лице, не дёрнулась ни единая жилка. Она как смотрела на корму впереди ползущего автомобиля, так и продолжила смотреть, отстранённо и без эмоций. В услышанном от фермера не было ничего сенсационного для неё. То, что Валерка почил не своей смертью, она узнала ещё когда прочла телеграмму. Даже не то чтобы узнала, а скорее — почувствовала. Но почувствовала так сильно и так мощно, что это чувство, это осознание превосходило по точности все известные физико-математические законы. Месяц назад был жив-здоров, а тут — на тебе, внезапная естественная смерть.

«Надо быть полной овцой, чтобы в это поверить, а я далеко не овца, я кто угодно, но только не овца. Да ещё в заключении, в филькиной грамоте этой накарябали, — туберкулёз, люди при нём годами тлеют, а здесь — сгорел за какие-то недели. А укажи я на это, попытайся усомниться, наверняка начали бы плести, что это новая неизвестная медицине форма, что микробы подверглись мутации и стали размером с мышей, а то и с крыс», — подумав так, Ольга невольно улыбнулась. Заметивший её улыбку фермер отнёс данное мимическое проявление к перенесённому Ольгой ударом головой об пол.

— Оль, тебе что, хуже? Может, остановиться? — спросил он, хотя в голосе сквозило явное, что останавливаться ему не хочется.

— Я в порядке, — сказала Ольга. — Не в полном, но всё же порядке.

— Будешь чего-нибудь предпринимать? — спросил фермер.

— О чём вы? — задала встречный вопрос Ольга.

— Ну… причину смерти выяснить более подробно, досконально, так сказать, выяснить, написать заявление в прокуратуру, указать в нём, что не доверяешь выданному в колонии заключению, что не согласна с ним, провести вскрытие, независимое вскрытие, его же, как я понял, вообще не вскрывали, ограничились тем, что начертали на бумажке какую-то ерунду.

Ольга посмотрела на фермера. Взгляд её говорил: «Ты что, ё*нулся». Фермер, столкнувшись с таким выражением её глаз, мгновенно всё понял и больше не касался ни этой темы, ни другой.

«Значит, после свиданья со мной Валерка бузить начал, — размышляла Ольга. — Вот после чего планку у него сорвало. Тянулся он к мне, как к маяку, как к мечте тянулся, оттого и усмирял своё бешеное нутро, прилежно соблюдал режим, чтобы получать те нечастые свидания. А получив наконец меня телесно и проявив себя ё*арем невнятным, видимо, решил, что между нами всё, завяли помидоры, перестала я висеть перед ним, как перед осликом морковка, он и распоясался, престал сдерживать свою дурь, выпустил её, родимую, на волюшку вольную. Чего-чего, а дури-то у него с лихвой… было с лихвой. А самое парадоксальное то, что ребёночка-то он тогда заделал. О господи, да я ведь ещё и беременна. Ой, *ля, теперь я понимаю значение выражения — завидовать мёртвым, до самой глубины, до всей его сути понимаю. Валерка, вон, теперь мёртвый, лежит себе в ящике, ни забот, ни хлопот, и плевать ему на то, что он имеет перспективы стать папашей. А всё-таки интересно, чертовски, чёрт возьми, интересно, как бы он отнёсся к этому, не очутись на том свете. Наверняка мазаться бы начал, говорить, что ребёнок не его, а я, соответственно, б*ядь, он сидит, а я е*усь. — Ольга улыбнулась. — И был бы прав, во всём прав, кроме одного. Ребёнок-то его. Его, его, его и только его».

Начало темнеть, и фермер включил фары, их тусклый свет скорее ухудшил видимость, чем улучшил.

— Гм, — недовольно проговорил фермер.

«Вот тебе и гм, — мысленно передразнила его Ольга. — Небось не рад сейчас, что согласился мне помочь, корит себя, что не отоврался. Конечно, не рад, ху*и там. Ну и хрен с ним, у него день тяжёлый выдался, а у меня вся жизнь с мешком на горбу».

С М-5 наконец-то свернули, вдали, прожигая черноту, обозначились редкие огоньки Ольгино, ехать осталось считаные километры. Километры, за которыми Ольгу ожидал следующий этап проблем, связанный непосредственно с погребением. Ей предстояло совершить целый комплекс организационных действий. А к ним она не была приучена, да и природной склонности не имела.

— Подъезжаем, — не скрывая радости, произнёс фермер. — Худо-бедно, а дело сделали.

Ольга ничего не сказала, но мысленно согласилась с ним. Всё-таки фаза доставки тела прошла быстро, не зависла во времени. Нервно-психологические шероховатости не в счёт, не в лесок за грибами ездили.

— С меня могила, как обещал, — сказал фермер. — Насчёт остального — поминок там и прочего — жене скажу, она баб подтянет, помогут.

— Хорошо, если так, — произнесла Ольга, потерявшая силы подстраиваться в разговоре.

Фермер недовольно взглянул на неё, но промолчал, только рот округлил так, что усы согнулись подковой.

* * *

Село встретило их, как и положено декабрьским вечером, темнотой и безлюдием. Чернота домов и построек, небрежно начертанная на более умеренной по колориту черноте пространства, снежные намёты, в блеклом лунном свете похожие на гигантские россыпи золы, в общем — декорации для сказки с несчастливым концом.

— Электричество, что ли, отключили, — сказал фермер. — Смотри что, ни одного огонька. Когда сворачивали — они виднелись, а сейчас — ни единого, ни в окнах, ни на столбах.

— На столбах их нет уж… — начала было говорить Ольга, но запнулась.

Она вдруг представила себя в своём доме ночью без света и в компании покойника, пусть даже покойник — её муж. Нервы у неё вновь забренчали как